Любаша успокоилась не скоро. И, успокоившись, почти до самой Рудянки упорно смотрела в окно, отвернувшись от меня.

Дорога на Рудянку шла через горняцкий поселок, мимо шахт и карьера, потом втянулась в тайгу. А тайга стоит заснеженная, умиротворенная, чистенькая… Деревья стояли так плотно, нерушимо, что казалось — перед тобой сплошная стена. И было в их непоколебимом равнодушии что-то вечное, непроходящее, как само Время, которое ты ощущаешь, но не можешь ни видеть, ни осязать. Это время, словно стремительная река, прихватит твою лодчонку на какой-нибудь безымянной пристани и понесет вперед, в неизвестность. Ты пытаешься бороться с течением, пытаешься обойти подводные камни и прийти на выручку к таким же пловцам, несущимся, как и ты сам, в неизвестность. Иногда тебе это удается…

— Хочешь знать, как на самом деле заканчивается твоя сказка о доброй капустке? — рассердилась на мои «капустные воспоминания» однажды Галочка. И, довольно точно копируя меня, затянула речитативом: — А когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, только посмеивались над доброй и глупой кочерыжкой, к утру превратившейся в сосульку…

Я был, помню, так ошеломлен… И стыдно, еще помню, было так, что не знал, куда глаза девать. А потом, успокоившись, сочинил такой ответный монолог: «А может, суть жизни как раз и состоит в том, чтобы не жалеть свои листки, даже зная, что над тобой будут смеяться друзья? Может, гораздо страшнее остаться одному — со всеми своими сорока одежками? И даришь ты ведь другим свои листки не потому, что так тебе хочется и так тебе лучше, а потому, что знаешь: иначе нельзя. Попробуй обособить свое «я» от «мы», и ты, несмотря на свои сорок одежек, околеешь и превратишься в ничто, не дожив до рассвета. Так дари же людям без жалости и не жди от них обязательной благодарности в ответ. Пусть тебе наградой будет лишь мимолетное слово, но это слово будет искренним и чистым, как луч, дарующий жизнь живому…»

Этот монолог я Галочке так и не решился произнести. И не только потому, что все это сумбур сплошной и дамская логика. Просто представил Галочку слушающей… «А с какой стати ты считаешь меня эгоисткой? У тебя есть к этому основания?» Нет, Галочка, у меня к этому оснований нет — вот поэтому я и отмолчался. Обидеть человека нетрудно. Даже когда имеешь все основания…

А за окном бесконечной лентой текла заснеженная тайга, автобус выл на увалах, скрежетал металл под полом, дорога сопротивлялась автобусу, и такое же сопротивление исходило и от Любаши, не желавшей возвращаться в свою Рудянку.

— Люба, почему вы не хотите увидеть своих родных? У вас ведь там кроме отчима есть и мать. Разве она вам не рада будет?

Любаша в ответ только передернула плечами. Как понимать твой ответ, Любаша? Не хочу — и все? Или: ну и что? Они мне столько насолили за девятнадцать лет, прожитых в их доме, что мне легче пойти на каторгу, чем переступить порог их дома…

Да, может быть и так — в жизни и не то бывает. Однако, Любаша, никогда зло, отвеченное на зло, не приносило добра. Это не то же самое, что в математике: минус единица, помноженная на минус единицу, дает плюс.

— Ладно, Люба, я пойду к вашему отчиму один. А вы меня подождите на автостанции. Где ваш дом?

Любаша наконец оторвалась от автобусного окна. Теперь она рассматривала свои ладони, затянутые в шерстяные перчатки.

— Машинистов, двенадцать, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Возле вокзала.

Возле вокзала… Грустное это место — вокзал. Вот и у тебя, Любаша, с вокзалом связаны одни неприятности. А про меня и говорить нечего. Мне часто, Любаша, снится уходящий поезд, а я бегу, бегу за ним по рельсам… Разве догонишь поезд?

— Люба, у вас никогда не возникало желания догнать уходящий поезд?

— Догнать? — удивилась Любаша. — Поезда нужно не догонять, а встречать.

Мудрая ты, Любаша. Я как-то упустил из виду, что на вокзалах не только провожают, но и встречают. Сколько раз я встречал мою Галочку, пока она заканчивала институт! И с цветами, и с пирожками… А чаще — просто так.

«Галочка! Ты приехала? Неужели это ты?» — «Нет, — смеялась Галочка. — Это не я. Я сижу в библиотеке и долблю право. Понятно?»

Мне все было понятно, я подхватывал Галочкин портфель, кружил Галочку по перрону…

«Дурак ты, Валька. Разве можно целоваться на людях? Мы ведь не женаты…» — А это уже шепотом. На ухо. И убегала. К автобусной остановке. А потом… А потом Галочка уезжала. И вокзал мне казался пустой мусорной корзиной.

Но Любаша права: поезда все-таки надо не догонять, а встречать. Встречать с музыкой, с цветами!..

— Значит, Любаша, поезда надо не догонять, а встречать?

И опять Любаша передернула плечами в ответ…

— Что вас мучает, Любаша? Вы на меня сердитесь?

— Нет, — ответила Любаша, помедлив. — Не сержусь.

— А что же вас тогда мучает?

— Вам не понять.

— Неужели я такой тупой, что не понять?

— Вы не жили в общежитии.

А! Вот в чем дело! Товарки заели…

— Во-первых, Любаша, я жил не только в общежитии, но даже в казарме…

— У вас своя квартира, — перебила меня Любаша. — Вы ни от кого не зависите.

Ого! Откуда она знает, что у меня квартира?

— Да уж — квартира! — усмехнулся я. — Двенадцать квадратных метров. Сорок квадратных метров голых стен и двенадцать — грязного пола.

— Все равно это ваша квартира, — упрямо повторила Любаша. — А стены и потолок можно побелить. — Она подняла на меня свои темные заплаканные глаза. — А если бы вы побелили стены и потолок, покрасили пол хорошей краской… Я, например, очень люблю желтые полы — как яичный желток, и купили бы хорошую светлую мебель… сервант, круглый стол, раздвижной, конечно, книжный шкаф, диван, гардероб…

— Пощадите! — взмолился я. — Куда я все это всуну в свои двенадцать метров?

— Гардероб можно не покупать, — пощадила меня Любаша. — Можно сделать и закрытую вешалку.

— А почему гардероб? Может, книжным шкафом пожертвовать? — удивился я.

— Но как же без книжного шкафа? Это же мещанство! Жить без книг? Не понимаю, — пожала плечами Любаша.

Я был пристыжен: такая искренность!

— Да вы просто гениальная хозяйка, Любаша!

— А на ковер можно повесить что-нибудь интересное, — с увлечением продолжала Люба. — Кинжал, например, или ружье. Вы не охотник?

— Нет, Любаша, — рассмеялся я. — И не рыбак, и не охотник.

Остаток пути мы проехали почти в согласии. Любаша, правда, еще дулась на меня немного — смотрела все в окно, но между тем расспрашивала, как выглядит моя комната, что в ней стоит, какие у меня соседи, и на все мои ответы давала резонные советы.

— Письменный стол для такой комнаты не годится. Вам лучше купить секретер. И мыть полы в коридорах и на кухне вам не к лицу. Лучше попросить или нанять какую-нибудь женщину. Хотите, я буду приходить и мыть полы вместо вас, когда придет ваша очередь?

— Ну что вы, Любаша! — мне было не по себе от такой заботливости. — Я уж что-нибудь придумаю сам.

Оставаться на автостанции Любаша не захотела. И я ее понимал: Рудянка — не Москва, здесь по крайней мере треть жителей состоит в кумовстве или приходится друг другу сватами. От любопытных вопросов здесь Любаше не отвертеться, а отвечать на них… Ой, как трудно будет отвечать на вопросы Любаше! Но и домой она идти не хочет никак.

— Может, вы лучше меня на вокзале подождете?

— Хорошо, — с готовностью согласилась Любаша, — только бы меня подольше не отпускать. Она и не подумала, какую себе назначила пытку, отправившись со мной через весь городок на вокзал.

Мы шли с ней пустынными сонными улицами под такой же сонный брех собак из-под ворот, и Любаша шарахалась от каждого встречного. Она не постеснялась прятаться у меня даже за спиной, когда ей казалось, что во встречном она признала знакомого.

— Вот эта улица, — шепотом сказала Любаша, показывая на заметенную сугробами узкую улочку с вереницей столбов вдоль четного ряда. — А во-он наш дом, — робко показала Любаша пальцем на скромный домик с зеленым палисадником.

Я думал — не выдержит, свернет, но нет — заторопилась скорей от дома. Да, видать, не сладкая у тебя, Любаша, была жизнь в этом домике с зеленым палисадником.

Я оставил ее на вокзале, в зале ожидания, в дальнем углу. Купил ей газету, журнал «Огонек» и ушел.

— Я быстро вернусь, Любаша. Давайте деньги.

Домик с зеленым палисадником я нашел легко. Постучал в калитку, где-то в глубине двора залаяла собака. Потом мужской голос цыкнул на нее и разрешил: «Входи, отворено!»

Я нажал ручку и вошел во двор. На крылечке, накинув на плечи полушубок, стоял узкогрудый мужичишка в стеганых брюках, серой рубахе и калошах на босу ногу. Он выжидающе, но довольно дружелюбно поглядывал на меня.

— Вы отец Любаши Огуренковой?

— Отчим, — поправил он меня.

— Вот вы мне и нужны.

— Проходи в избу, — пригласил хозяин, пропуская меня вперед. Я шагнул в сени, и он, заботливо забежав вперед, предупредил:

— Приступок. Не запнись.

Изба состояла из прихожей, кухни и горенки. Из горенки выглядывали две белобрысые мордашки — девочка лет пяти и мальчуган чуть помладше.

— Проходите, садитесь, — перешел хозяин на «вы», приглашая меня в горенку. — А ну, кыш, басурманы! — прикрикнул он на детей.

— Я зашел по поручению Любаши, — сказал я, вытаскивая деньги из кармана. — Она перед отъездом взяла у вас без разрешения тридцать рублей.

На лице хозяина отразилось недоумение.

— Может, может, — согласился он, беря деньги. — Однако она сама брала — мы с матерью не перечили.

— То есть как? — удивился я. — Она не раз брала у вас деньги без разрешения?

— Само собой, — согласился хозяин. — Любаша — старшая дочь, ей положено.

Я ничего не понимал.

— И много она у вас взяла?

— Дак кто ж считал? — сказал хозяин. — Сколь надо было, столь и брала. Она же девушка, то надо, се…

Я слушал хозяина в полнейшем недоумении: неужели можно врать так искусно? Так естественно… Но почему Любаша никогда не говорила о своих младших — сестренке и братишке?

— У нас с матерью, — продолжал словоохотливый хозяин, — само собой, надежды на Любашу были. Вырастет — помогать станет. Но коль уехала от нас — ладно, не перечим. Рыба ищет, где глубже, а человек, само собой, где лучше. Это мы понимаем. Так и стала жить — без нас, значит.

— Так и жили полтора года в неведении? Жива ли, здорова — ничего не знали? — удивился я: ну и сочиняет мужик!

— Это как же? — не менее меня удивился хозяин. — Как же — в неведении? Мы все знаем: работает она заведующей медпунктом, живет хорошо — все знаем.

— Значит, она вам писала?

Ну и Любаша! Ну и вруша! Или — отчим?

— Зачем писала? Писать она не любит. Поговорить — это да. Это она любит. Говорунья…

Отчим меня добил. Что верно, то верно: говорунья! Чтоб тебя, говорунья!..

— Но мы все знали от сестры моей, тетки, значит, Любашиной, — продолжал отчим, очевидно, чувствуя мое недоверие, несколько растерянным тоном. — Тетка ее тоже живет в Губе, а Любаша, само собой, у нее бывает. Любаша, само собой, ей втолковала, чтобы нам ничего не говорить, Настя-то к нам наведывается. Ну и Любаша о нас от Насти, само собой, все знает: как мы тут, да что…

— Но зачем ей нужны эти фокусы?

— А кто ж ее знает! Характер, стало быть, у нашей Любаши такой. А за деньги — спасибо.

— Не за что.

— Это, может, и так, — согласился со мной хозяин. — Могла, само собой, и Настя привезти. Ну а Любаше — поклон. А может, гостинца захватишь? — засуетился отчим. — Что-то у нас тут есть?

— Нет, нет, — заторопился я. — Я здесь по пути, по делам… Не знаю, когда Любашу увижу.

У, заврался! Ну, погоди, милая вруша, я тебе сегодня устрою «политбеседу»!

— Так что ж, бывайте здоровы, — как-то враз остыл отчим. — А может, мать погодишь? Вот-вот из бани должна прийти.

Я сам выскочил из избы, словно из бани. Ну, Любаша, ну, чертова вруша! Стыдно было мужику в глаза взглянуть — так заврался я с этой Любашей!

Но никакой «политбеседы» не получилось. Любашу в зале ожидания я не нашел. Тогда я заглянул в буфет — проголодалась да и пошла одна обедать… Но нет, и в буфете ее не было.

Я прошел через вокзал, вышел на перрон — нет Любаши.

Возвращаясь назад, к вокзалу, я обратил внимание на низкое кирпичное здание, огороженное штакетником. По-видимому, это был локомотивный участок — оттуда доносился лязг железа, шипение и удары молота. Это здание примыкало к пакгаузу не плотно, а с широкой, с метр, щелью.

Я спустился с перрона, обогнул палисадник и увидел в щели скамейку, на которой летом, видно, отдыхали смазчики и осмотрщики вагонов.

Она сидела, поджав ноги и сжавшись в комок. Она так замерзла, что не могла уже ни плакать, ни радоваться. Только всхлипывала у меня на груди и дрожала так, что я ощущал эту дрожь даже сквозь два пальто.

Я утащил ее в буфет, заказал обед и попросил принести стакан вина. Но от вина она отказалась. Тогда я вино выпил сам и пошел на кухню выпросить стакан горячего кофе. Но стыдить, а тем более ругать Любашу — сил у меня не было. Я ей только сказал, что отдал деньги отчиму, а мать не видел — была в бане. Не заикнулся я даже о том, что видел ее младших — сестренку и братишку. Да она о них и не спрашивала.

Вернулись мы в Губу вечерним поездом. Тем самым, которым позавчера уехала в Город моя Галочка. Эх, Галочка… Только при подъезде к Губе Любаша оживилась, даже вспомнила, как уезжала из Рудянки, но тут же осеклась.

Расстались мы на площади Памяти павших.

— Иди дальше сама, — сказал я Любаше, даже не заметив, когда я с ней перешел на «ты». — Никто тебя не укусит.

— Пойду, — сказала Любаша и не сдвинулась с места. Я махнул рукой — ну тебя ко всем чертям! И пошел домой.

— А завтра! — крикнула мне Любаша в спину. — Вы придете?

Я опять отмахнулся — отвяжись ты от меня, ради бога! Но она мой жест истолковала по-своему:

— Я вам позвоню, ладно?

Так звонко выкрикнула — чуть не на всю улицу! Эх ты, Любаша — вруша… И все же я ей был даже благодарен: если б не поездка в Рудянку, что бы я делал весь день один? Но впереди еще понедельник.