С «разговорчика» Телегин вернулся совсем зеленый. Рухнул на стул и уставился на чернильный прибор. И взгляд какой-то затравленный… Ну и ну!

Я немного поковырялся в бумагах, заправил авторучку чернилами… Может, пронесет?

— Давай, — сказал Иван, посмотрев на меня как на пустое место. — Ждет.

Пришлось идти.

— Как вернешься от Василия Николаевича, так сходим в кафетерий, — пожалела меня Галочка.

Кабинет помощника прокурора был в конце коридора. Кабинетик. Но все же отдельный, чем наш шеф гордился даже лишку. К моей нежданной радости, кабинетик оказался пуст. Но радость оказалась преждевременной.

— Пришел? — услыхал я за спиной. — Проходи. — Сидоренко ткнул пальцем на стул у окна: «Садись!», сам обогнул стол, удобно устроился в кресле и вынул портсигар. Портсигар у него всегда под рукой, где бы он ни был — у себя дома, в гостях или в прокуратуре, и всегда он по нему постукивает авторучкой или пальцем: «Так, так, милейший. Что ты еще скажешь интересного?»

— Можно тебе задать один вопросик? — постукивая пальцем по портсигару и загадочно улыбаясь, начал отеческую беседу на день грядущий мой шеф и наставник.

— Пожалуйста, Василий Николаевич, — удивился я.

— Ты намерен работать под моим началом? — И загремел: — Сколько я должен терпеть твое копушество? Поручаю тебе самые элементарные дела, а ты на них тратишь столько времени, словно не знаешь русского языка! На латыни ты со свидетелями разговариваешь, что ли? Две недели назад я тебе поручил разобраться с заявлением Зорянкина — забыл?

У меня вырвался непроизвольный вздох: как чувствовал! И фамилию даже помнит…

— Нет, не забыл.

— Ну и как?

Я пожал плечами. Да и что я могу сказать? Что прокуратура не обязана заниматься заявлениями шизофреников? Только скажи… Такое выдаст! «Что-о? А ты проверил?» А я не проверил. И не то чтобы не успел, а… Сколько можно подсовывать мне такие идиотские дела?

— Так я жду, — напомнил шеф.

— Василий Николаевич, Волошевский ведь проверял уже. В августе.

— Ну и что? — опять удивился Сидоренко, а левая бровь уже полезла вверх. — Я тебе или Волошевскому поручал проверку?

— Перепроверку…

— Что-о? — взревел шеф. — Ты пока не прокурор, чтобы давать оценку моим действиям! Волошевский проверял аварию, а тебе что поручено? Чем ты занимался эти две недели, которые заявление Зорянкина пролежало в твоем столе? Опять изучал историю Древнего Рима?

— Работал, разумеется, — попытался я разрядить гнев шефа. Но добился, кажется, обратного.

— Ра-а-ботал? — удивился шеф, однако удивился так, что… Не по себе мне как-то стало от его удивления. Что это с ним сегодня?

С минуту, если не больше, Сидоренко сверлил меня злым взглядом. А потом вдруг буркнул:

— За это дело получишь выговор.

Вот те на! За какое?

Сидоренко тяжело поднялся, сделал пару шагов до двери, вернулся, вытащил пачку сигарет, раскрыл, выбросил мне, потом себе, закурил…

— А ты знаешь, — выпустив облачко ароматного дыма и совершенно другим тоном, озабоченно-саркастическим, я бы сказал, продолжал он, — что с нового года по штатному расписанию у нас должно остаться всего три следователя?

Это я знал. И переживал не меньше Василия Николаевича. Два года назад провели слияние Рудянского района с Верхнегубинским. Два года мы жили на «переходном» штатном расписании, и я панически боялся, что под сокращение попадет Галочка — она в свое время была принята условно. Или Телегин. Перед ним уже давно «маячит» дилемма: язва или прокуратура.

— Один выговор ты уже схлопотал, — продолжал размышлять вслух Василий Николаевич. Так вот к чему он клонит! — Мне будет очень жаль, если ты до нового года умудришься получить второй. Тебе ясно, о чем я говорю?

— Вы имеете в виду Андрея Всеволодовича?

— Я имею в виду тебя лично, — отмел шеф мои попытки разрешить как-то проклятый вопрос с перепроверкой. Волошевский как узнал, что мне поручено расследовать заявление Зорянкина… Такую изобразил усмешку! Подавиться можно.

— Конечно, Василий Николаевич. Я ведь не в детском саду работаю.

— Не очень по тебе заметно! Точнее — по твоим делам. А ну-ка, напомни мне в двух словах, в чем состоит заявление?

Я напряг память. В критических ситуациях память у меня действует безотказно. Я, например, если нужно, могу отчетливо представить все оспины на лбу тети Таси — истопницы в моем детдоме. Вспомнить настолько отчетливо, что могу даже пересчитать все оспины, по штукам. Надо только очень сильно захотеть. И я захотел, ибо сейчас был как раз тот самый случай, когда нужно очень захотеть, и отчетливо представил листок из ученической тетради в клеточку, порядочно помятый, с двумя остро пахнущими пятнами, и торопливые неровные строчки: «Прокурору г. Верхняя Губа от гражданина Зорянкина А. Ф., проживающего по ул. Рабочая, 3…»

Я слово за словом «считывал» заявление Василию Николаевичу:

«Шестнадцатого августа с. г. при замене чеки в межконусном пространстве доменной печи мною были получены ожоги второй степени. Заводская комиссия, расследовавшая это происшествие, признала виновным в несчастном случае меня самого, на основании чего мне отказано в оплате нетрудоспособности за счет завода. На самом деле причина моей инвалидности не в неправильном обращении с бензорезом, как решила комиссия, а в том, что при ремонтных работах доменная печь продолжала работать на высоком давлении, что подтверждается характером ожогов и грубым нарушением техники безопасности, выразившемся в том, что нижний конус не был засыпан перед ремонтными работами сырой глиной. К сожалению, единственное вещественное доказательство истинной причины моего несчастного случая — кожа с моих ног — из медпункта похищено. Прошу вас возбудить следствие».

— Все?

— Подпись: «А. Зорянкин».

В глазах шефа загорелся интерес. Нет, не интерес… Азарт! «Скучно Василию Николаевичу, — улыбаясь, комментировал как-то Волошевский этот блеск в глазах Сидоренко. — Все ему чудятся в нашей Губе гангстеры, мафия… А получит обвинительное заключение — опять мелкая хулиганка на почве пьянки. Вот и отыгрывается на нас: «Покрываете преступников! Ловите мелкую сошку! Честных преступников ищете!..» Последнее, насчет честных преступников, это Волошевский, конечно, по моему адресу… «Опять у тебя одни невинные овечки! — гремит на меня шеф каждый раз, когда дело поворачивается не так, как ему представляется. — Прокуратура должна действовать, а не рассуждать! Рассуждает пусть суд!..»

— И что же из этого заявления вытекает? — впился в меня взглядом Сидоренко.

У меня невольно вырвался вздох.

— Типичный случай сутяжничества. Сам сотворил пожар, однако в ожогах виноват чужой дядя.

— Ну, ну, — одобрил мою версию шеф, однако одобрил таким голосом, что я проглотил язык на полуслове. И правильно сделал.

— Вот что, товарищ юрист третьего класса, — сказал Василий Николаевич после некоторого размышления. — Если смотреть на это заявление глазами нерадивого, да к тому же и не очень умного следователя, то можно согласиться, что это типичный случай сутяжничества. Но у меня в прокуратуре неумных следователей нет. И, значит, тебе к двум неделям, которые ты потратил на изучение истории Верхней Губы… или Древнего Рима?.. хватит одного дня, чтобы установить, что там произошло с этим потерпевшим Зорянкиным.

— Одного дня? Василий Николаевич!..

— Ступай, — царским жестом указал на дверь мой шеф, и я с облегчением вздохнул: «разговорчик» закончен. Но за что выговор? И второй вопрос: почему мне так знакома эта фамилия? Зорянкин… Хотя, если разобраться, даже в Верхней Губе Зорянкиных наберется с сотню, а в самой Зорянке — в каждом втором доме. И все же на что шеф намекнул, когда заставил «прочесть» заявление? Нет, не намекнул, а я сам что-то вспомнил… А, да! Тетя Тася. Она ведь тоже Зорянкина… Из-за нее я и стал следователем.

— Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка, — начинала тетя Тася чуть нараспев и гундося. — У нее было сорок одежек…

Тут включались мы и хором подхватывали:

— И все без застежек…

Я хорошо представляю себе эту добрую-добрую капустку. Ладно сбитая, крепкая, из числа тех, которые торгуют на рынке пирожками с ливером. «Только у меня! Только у меня! Хватайте, налегайте, пока горячи — только из печи!» Голос у молодайки звонкий — на весь базар разносится, лицо румяное — от пирожков жарко, а одета она в цветной сарафан с меховой безрукавкой, да поверх еще полушубок из белой овчины, а на ногах — белые чесанки, а на чесанках — новенькие блестящие галоши, хоть смотрись в них!.. А из карманов полушубка торчат вязаные варежки, да двойные, шерстяные — в таких любой мороз не страшен; голову молодайка повязала расшитым шелковым платком, а поверх платка — шаль пуховую набросила, да все нараспашку, все на вид — смотри, народ, любуйся, налетай на пирожки с ливером, пока горячи! А пирожки! Как хорошо дышится рядом с корзинкой, полной горячих, полной пахучих… До тошноты пахучих пирожков!

— Да, — говорит тетя Тася, дождавшись, когда последний из нас закончит тянуть «…ек». — И все без застежек. А жила капустка в большом-большом огороде, — тянула свою бесконечную сказку наша истопница, и мы ее тотчас перебивали:

— Такой большой, как наше поле?

Над нашим детским домом шефствовал подхоз рудника. Во время войны каждое мало-мальски солидное предприятие обзавелось своим подсобным хозяйством. Кормить шахтеров чем-то надо было, вот рудоуправление и ударилось в сельское хозяйство: в колхозе выращивали овощи, откармливали свиней. Держали коров и кур. Но мы, детдомовцы, хорошо знали только одно — капустное поле. Сначала капусту мы пололи, потом окучивали, потом, в жаркие дни, когда долго не бывало дождей, поливали, таская ведра с водой на палке вдвоем, а то и вчетвером. Мы пробовали капусту есть, но летом она бывала до отвращения горькой, а когда начинала кочаниться, нас на поле уже не пускали.

— Да, огород, ребятки, в котором жила капустка, был такой же большой, как ваше поле, — подтверждала тетя Тася так же тягуче, нараспев. — И вокруг капустки росли помидоры, огурцы, свекла, укроп, морковка и еще много-много разных и вкусных овощей.

— Малина? — обязательно в этом месте спрашивал кто-нибудь из нас, потому что мы знали, что такое малина.

Однажды к нам на поле, когда мы таскали от бочек к лункам ведра с водой, пришла какая-то женщина с ведром. Сначала мы думали, что это пришла помогать работница подхоза, но оказалось — дачница. Кто такая дачница — мы не поняли, но поскольку она нам принесла целое ведро спелой сладкой малины, мы на всю жизнь запомнили это слово, и всякому, кто нам что-нибудь дарил вкусное, мы присваивали высокое и почетное звание «дачница». Так, в «дачницах» у нас ходил конюх Николай, угощавший нас время от времени кусочками подсолнечного жмыха.

— И вот, когда кончилось лето, — продолжала тетя Тася, — и наступили холода, все овощи в огороде стали плакать и жаловаться, что мерзнут. Только капустка не жаловалась и не плакала. Ей в ее сорока одежках было тепло и уютно…

И я опять отчетливо представлял молодайку у корзины с ливерными пирожками: «Хватайте, налетайте, пока горячи — только из печи!»

Но однажды капустка услышала, как рядом с ней плачет морковка. «Чего ты плачешь? — спросила капустка. — Кто тебя обидел?»

«Меня никто не обидел, — ответила морковка. — Но я, наверное, скоро умру — так я замерзла. У меня даже ботва от холода пожелтела».

«Так возьми у меня листок, — сказала капустка. — Возьми и укройся, и тебе не будет больше холодно».

Тут капустка оглянулась вокруг себя и увидела, что и огурец, ее старый друг, тоже пожелтел от холода.

«И тебе холодно? — спросила капустка друга. — Возьми у меня листок!»

Потом она дала листок помидору, затем — свекле, затем — укропу, и когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, не замерзли и были очень благодарны доброй подруге-капустке.

На этом тетя Тася заканчивала, поднималась и говорила:

— А теперь спать. В комнате тепло, сказку я вам рассказала…