Я всегда просыпаюсь первым — курить хочется. Но Галочка терпеть не может, когда я курю в постели, и мне приходится бороться с искушением: а что, если отвернуться к столу, нащупать сигареты, зажигалку… «Валька, — скажет тогда она, не просыпаясь, — от тебя псиной пахнет». Хм, псиной…
Приходится терпеть. Лежишь одеревенелый, время словно заморозилось, и лезут в голову разные мысли. А чаще — воспоминания. И плывут эти воспоминания перед тобой… С тех пор, как я себя помню, и до встречи с Галочкой я был один. И все поэтому меня жалели. «Бедное дитя», — говорили обо мне в доме ребенка (как, впрочем, наверное, и об остальных семидесяти рахитичных, вечно голодных и вечно что-то ищущих моих братьях и сестрах). «Дитя военного времени», — жалели меня несколько позже, когда я из дома ребенка попал в Верхнегубинский детдом. Но мне еще повезло, я это понял позже, когда твердо усвоил, что у каждого мальчишки есть или должны быть папа-мама. Или, на худой случай, хотя бы мама. Да, мне определенно повезло: все в детдоме, начиная от заведующей и кончая истопницей тетей Тасей, знали, что мама у меня есть. Или была. Я — единственный из всей группы носил настоящую, а не выдуманную фамилию. Это подтверждала справка из роддома, в которой удостоверялось, что я действительно родился у Зайцевой А. М. 1 декабря 1941 года. Оставалось, правда, гадать, как на самом деле звали мою маму: Александра? Алевтина? Анастасия? По военному времени достаточно было и инициалов. А отец в справке роддома не указывается. Для роддома отец — факт несущественный.
По тому же военному времени в справке не было и намека на место, где я родился. Вот почему я не люблю показывать паспорт, в котором в графе «место рождения» — прочерк. Пустота…
Истопница тетя Тася по вечерам, когда воспитатели оставляли нас одних, любила рассказывать истории о том, кто из нас и как попал в детдом. Откуда она знала эти истории — она не говорила. Но мы ей верили…
Про меня тетя Тася рассказывала, что ехал я с матерью в эшелоне эвакуированных и где-то под Тулой попал под бомбежку. Из огня меня вытащила какая-то женщина, тоже беженка и тоже кормящая мать. Эта беженка искала в горящем эшелоне своего ребенка, а нашла меня. Был, как рассказывала тетя Тася, я плотно закутан в пеленки — это и спасло меня от огня. В этих же пеленках обнаружилась и справка о моем рождении. Как видно, мама не очень надеялась на железную дорогу и на всякий случай спрятала справку поближе ко мне.
Откуда тетя Тася все это знает? Когда я, уже студентом, разыскал тетю Тасю в Зорянке (детдом в Губе к тому времени закрылся, да и она сама свое уже отработала) и спросил ее: «Правда, что нашли меня под Тулой?», тетя Тася заулыбалась, обрадовалась, что наконец поняла, о чем я ее спрашиваю, и вдруг пригорюнилась: «Все истинно, сынок, святой крест, истинно…» А из дальнейшего разговора выяснилось, что тетя Тася готова поклясться тем же святым крестом, что жила на самом деле и капустка, раздарившая все листки по осенним холодам…
И все же я искал. Писал в Тулу — не проживает ли на территории вашей области гражданка Зайцева А. М. «Да, — ответили, — проживает». И не одна, а двенадцать.
Я написал всем двенадцати. Ответили пять. Одни соболезнующе, с многочисленными советами (таких было две), еще две казенно-сухо: «Сыновей у меня не было», а пятая приняла мое письмо за остроумную шутку: «Если я могла родить вас трехмесячной, то готова признать вас за сына». Видимо, остальные вообще не умели еще писать.
Писал я, конечно, и в Москву. А оттуда ответили, что, для объявления всесоюзного розыска сообщенных мною данных явно недостаточно. Когда родилась ваша мать? Была ли замужем? Ее девичья фамилия? Примерный портрет? И тэ дэ, и тэ пэ.
А потом у меня появилась Галочка… Лежит, сладко сопит под боком и вдруг: «Который час?» А голос совершенно разбуженный и сердитый. И глаза открыты. Узнав, что уже половина девятого, в одно мгновение сталкивает с кровати, хватает что попало под руку, мягкое, конечно, и лупит что есть силы по мне. А ругается при этом шепотом, чтобы не слышали соседи. Счастливые мгновения!
Люблю, когда она обращается со мной, как со своим. Это трудно объяснить, что значит свой, легче представить, как она в одной комбинашке ходит по комнате и пинает все, что попадет под ногу, бранясь вполголоса: «Если ты сегодня не отнесешь белье в стирку, я тебя отшлепаю мокрым полотенцем». Или, натягивая мой спортивный костюм: «Купил мне зубную щетку?» В моем спортивном костюме могут уместиться две Галочки, меня, естественно, разбирает смех, а Галочка сердится и ищет взглядом что-нибудь потяжелее…
Или вот еще. Умоется, причешет волосы и скажет: «Валька, я есть хочу. Долго ты будешь валяться?» А я люблю по воскресеньям поваляться в постели. «Хочешь есть?» — спрашивает она. «Хочу, и очень», — отвечу я ей. И тогда она закатывает рукава моей спортивной кофты и начинает шарить на столе и подоконнике. Находит хлеб, масло и делает два бутерброда — себе и мне. Подходит с бутербродами к кровати и приказывает: «Подвинься». Я подвигаюсь. Она садится, я обнимаю ее за талию, а она меня кормит маленькими кусочками. Я хочу ее поцеловать, а она сопротивляется и ругается: «Я уже умылась и причесалась — отстань».
Но как курить хочется! Полжизни бы отдал… Хм, псиной… Придумает ведь. И сопит так сладко…
— Валька, не сходи с ума… — И вдруг, проснувшись: — Сколько времени?
Р-раз! И я на полу. Д-два, и Галочкин, довольно жесткий, надо признать, кулачок заходил по моей спине.
— Вот, вот! Тебе на все наплевать, ты готов целоваться даже на службе!
У Каланчи мы расстаемся. Если поблизости никого нет, я делаю последнюю попытку поцеловать, но Галочка начеку, подставляет свой напудренный носик и фыркает: «Валяй, валяй!» Я пытаюсь возмутиться: «Куда ты?», но она уже исчезает в переулке. А через пять-семь минут мы встречаемся в прокуратуре: «Здравствуй, Галочка!» — «Доброе утро, Валя». — «А ты сегодня, я смотрю, на такси примчалась?» — «А ты опять, конечно, проспал?» Иногда от стыда перед коллегами в этот момент провалиться сквозь землю хочется.
Все дело в том, что у нас с Галочкой два дома. У меня — двенадцатиметровая комната в старой, еще довоенного образца квартире, в полном смысле коммунальной: пять семей, одна кухня — на четыре хозяйки (Галочка на кухню не заходит принципиально), один туалет — четырнадцать страждущих… «Я бы под револьвером не взяла ордер в этот курятник», — заявила Галочка, ознакомившись с моим жильем, и сняла в другом конце города, в Заречье, комнатушку у какой-то пенсионерки. И не дай бог, если я в прокуратуру приду раньше нее и заставлю здороваться первой!
Полминуты истекло. Хватит плясать? Такой мороз… Фиолетовая стужа! Но вид отсюда, от пожарного депо, просто царский — весь город как на ладони. Даже сейчас, в рассветных сумерках. И хороша же наша Губа, особенно под этими красно-оранжевыми сполохами на низких серых облаках… Почему все-таки у Галочки такая неприязнь к Губе? Столько лет, а… «Тоска зеленая твоя Губа». Зелени у нас действительно много. Особенно летом — ни в одном другом городке не найдешь столько цветников и бульваров. Да и зимой… Отсюда, от Каланчи, хорошо видна даже тайга, темно-зеленым кольцом охватывающая город, — есть что-то в ней неприступное, вечное… А может, хватит торчать у Каланчи? В конце концов почему бы мне не прийти однажды раньше Галочки?
Не получилось.
— Привет, старик! — это я коллеге Волошевскому, который уже успел обложиться бумагами — вот деловой человек, позавидуешь!
— Привет, юноша. — Это он мне в ответ, и будь я проклят, если в его полуголой черепной коробке в этот момент шевельнулся хоть огрызок мысли обо мне — голова у него уже занята делом. Прокурор вечно нам всем ставит в пример Андрея Волошевского: ударник, везет за вас, бездельников, половину дел, ни одного нераскрытого преступления. В «Верхнегубинском рабочем» портрет Волошевского на страх правонарушителям опубликовали…
Галочка, выставив перед собой на столе зеркальце и сняв свои роскошные квадратные очки без оправы, от чего ее лицо приобрело беспомощное, даже обиженное выражение — хоть умри, так поцеловать хочется! — приводит в порядок волосы щеткой. Вот что люблю — не могу просто. Зароешься в них лицом… Даже Волошевский, этот без времени облысевший «параграф», когда Галочка вот так распустит свои «венерины нити», нет-нет да и забудет о бумагах…
— Здравствуй, Валя. Мороз? Поэтому ты и не опоздал? Бежал?
Все таким естественным тоном!..
— Под чечетку, — пробурчал я. — Здравствуй, Галочка. Сбегаем в гастроном, по стакану кофе, а?
— После планерки, — решительно пресекает она мои стоны. — Сейчас придет Василий Николаевич.
Но «сейчас пришел» Телегин.
— Хы! — совершенно искренне удивился он. — И Заяц дома?
Заяц — это я. Телегин страсть как обожает сокращать фамилии до их «изначального смысла», вот только Волошевскому постричь фамилию не рискует — всегда, как и помпрокурора Сидоренко, нашего обожаемого Василия Николаевича, зовет исключительно по имени-отчеству: Андрей Всеволодович. Язык на этом отчестве свихнешь! А дом — это наша следовательская.
Телегин искренне обрадовался, что я пришел раньше него, и сразу же полез с поцелуями. Есть у него привычка — вот так выражать свою бурную радость. Особенно когда навалерьянится…
Я покосился на Галочку: не заметила? Она Ивана почему-то недолюбливает, так что он и ее готов звать по имени-отчеству, только бы она не метала в него испепеляющих взглядов и не фыркала в ответ на его здоровканья. К счастью, Галочкины очки лежали еще подле зеркальца, а без очков она видит не дальше двух метров.
— Опять язва?
Видок у Ивана скверный: желтый, скулы торчат, а в ввалившихся глазах такая тоска!.. Полуобняв левой рукой, он вытащил меня в коридор:
— Язва, будь она!.. — Дальше полуминутное труднопереводимое междометие, из которого я понял, что он принимал бесалол, потом платифиллин, но все это лабуда, а вот что помогло…
— Опять валерьянка?
— Валерьянка, — вздохнул Телегин. — Воняет?
— А ты как думаешь?
— Но ведь помогла! Разогнулся! На двух хожу! Как человек!
Когда Телегина скручивает язва, он и в самом деле ходит, согнувшись пополам. Правда и тот факт, что от болей ему помогает только валерьянка — в огромных количествах. Такой болтливый после этого становится!.. И все бы было ничего, можно было бы стерпеть эту проклятую валерьянку, если бы… Если бы аптекарши не готовили ее на спирте. А коль Телегин начнет лечиться спиртовыми настойками — кричи караул. Так долечится, что «вышка»[1] начинает мерещиться.
— Ты бы, Иван, хоть кориандром эту валерьянку заел, — посоветовал я, отлично зная, как врежет ему Василий Николаевич, если учует, чем он начал лечиться.
— А был бы он у меня, этот кориандр! — вскипел Телегин. — Где его найдешь? Алкаши все раскупили: кориандр, гвоздику, укропное семя… Все! А тут, понимаешь, больной человек, язва на стадии хирургического вмешательства…
Понесло!
— Вырезал бы ты ее, Иван, свою язву.
— Ишь ты! Вырезал… — неизвестно почему рассердился Телегин и от возмущения даже носом шмыгнул.
— Может, тебе взять бюллетень?
— Хы! — сказал Телегин, обдав при этом меня волной валерьянки. — Машка такой бюллетень пропишет!..
Машка — его жена. С телегинскими бюллетенями воюет не на жизнь, а на смерть. Всей прокуратуре известно. Нет, не стоит Ивану советовать брать бюллетень — хуже будет, точно.
— Знаешь что, — сообразил я наконец. — Пока Василия Николаевича нет, сбегай в гастроном и купи мятных конфет.
Телегин при слове «конфет» на своей широконосой физиономии изобразил такой ужас!..
— Давай, давай, — подтолкнул я его к выходу. — А то ведь знаешь, чем может твоя валерьянка кончиться.
— Знаю, — вздохнул Телегин. — Хороший ты человек, Заяц. Душевный.
С Телегиным у меня отношения сложные. Когда я три года назад с дипломом в кармане приехал в Верхнюю Губу, прокурор Бурков принял меня очень тепло, все расспросил, все выяснил, включая и мое семейное положение, на что я ему честно ответил, что есть пока только невеста, однако, помявшись, пояснил, что невеста, так сказать, вроде уже и не невеста, на что прокурор сказал, что ему все ясно, и комнату из горсовета обещал выколотить в течение месяца. А потом устроил смотрины. Пригласил к себе в кабинет весь состав прокуратуры и представил: «Знакомьтесь, товарищи: Валентин Александрович Зайцев, юрист с «серебряным» дипломом, по собственному желанию для прохождения службы выбрал наш город…» И тэ дэ, и тэ пэ. А потом заявил: «Мы все, конечно, знаем цену молодым специалистам — не будь в обиду сказано Валентину Александровичу. Следователями их делает практика. Поэтому я считаю необходимым на первые полгода к Валентину Александровичу в качестве куратора прикрепить Андрея Всеволодовича». В этом месте почему-то были аплодисменты. Но потом почему-то моим куратором оказался Телегин. Пришел однажды в нашу следовательскую Василий Николаевич и приказал: «Зайцев будет стажироваться у Телегина». Видимо, по отношению ко мне у прокурора с его помощником выявились какие-то разногласия, которые Галочка прокомментировала следующим образом: «Прокурор хотел из тебя сделать настоящего следователя, а Василий Николаевич понял, что ничего из этого не получится». Может, и так, Галочка убеждена, что знает меня лучше меня самого…
Галочка беседовала с Волошевским — любопытное, черт побери, зрелище: столько французского обаяния, столько демосфеновской мудрости! Кино, и только…
— Галочка, может, сбегаем в гастроном? Какая работа на голодный желудок?
Галочка метнула в меня таким взглядом… Все ясно. Проболтался. Я на работу и мог явиться голодным, но что касается Галочки…
Я вытащил папку — что там у меня на очереди? Столько всегда хвостов! Одно дело не закончено — не могу добиться акта экспертизы от бухгалтеров, второе — самому ничего не ясно: то ли было изнасилование, как утверждает потерпевшая, то ли она сама его соблазнила, как утверждают соседи… Ладно, хвосты подождут. А вот что на очереди… Ч-черт! Опять… Все мне достаются какие-то идиотские дела — шеф, как утверждает Галочка, их в горотделе милиции откапывает специально для меня: квартирные склоки, алиментщики, дорожные происшествия… Почему прокуратура должна расследовать эту дребедень? «В горотделе всего один следователь, — нравоучительно-назидательно вразумляет шеф. — Шефская помощь. Вот я тебе и подобрал новое дело — в твоем вкусе, как я понимаю…» В моем! Все почему-то знают меня лучше меня самого. И решают все за меня. Где же заявление? Ага… «Прокурору г. Верхняя Губа от гражданина Зорянкина А. Ф. …» М-да… Поразительные дела творятся в нашей патриархальной Губе! Шестнадцатого августа сего года у этого шизофреника украли кожу… Ну, ладно: украли бы кошелек, документы… Кожу! Собственную. Хочешь верь, а хочешь… Волошевский, между прочим, в том самом августе, как говорится, все проверял по горячим следам — в порядке прокурорского надзора: потерпевший в аварии виноват сам. Нет, потерпевшего такое заключение прокуратуры не устроило — начинай все сначала. Только теперь ищи уже не виноватых в аварии, а похитителей его кожи?!
— Андрей, — решил я еще раз посоветоваться с Волошевским, — что делать с заявлением? Ты помнишь ту аварию на домне…
Но тут в следовательскую ворвался запыхавшийся Телегин. Подмигнул мне от порога: «Все, Заяц, в порядке!», разделся и высыпал на стол перед Галочкой горсть мятных леденцов. Я не выдержал и рассмеялся — Галочка в рот не брала леденцов! Сейчас она Ивану выложит…
Не успела. Дверь в следовательскую бесшумно распахнулась, и на пороге появился наш шеф — благодушный, сияющий, надушенный, в красном галстуке при синем «вицмундире». Оглядел всех с чарующей улыбкой, все на месте, причмокнул от удовольствия и… увидел мятные леденцы на столе Галочки. Мгновенно левая бровь взлетела выше правой, молниеносный взгляд на Телегина, напрасно пытающегося сохранить озабоченный вид…
— Ну-с, кто-то нуждается в разговорчике?
Молчание.
— Тогда начнем с Телегина, — распорядился Василий Николаевич. — Возражений нет?
Молчание.
— А потом — Зайцев, — еще более сладким голосом приказал шеф.
Я?! За что, помилуй бог? Ну, Телегин — ясно: попался на щедрости — на кой черт ему понадобилось проявлять любовь к Галочке мятными леденцами? Но я-то, я-то за что должен идти «на разговорчик»?
— Доброе утро, Василий Николаевич. — Во мне что-то щелкнуло, завертелось… — А, простите, Василий Николаевич, мы уже с вами здоровались.
— Гм… — расплылся в благодушной улыбке шеф. — А когда?
— Вчера, Василий Николаевич.
— Хм, — еще шире заулыбался Василий Николаевич. — А ты дерзишь, дерзишь, цыпленок. — И во все горло: — Здравствуйте, орлы-следователи-верхнегубинцы!
Чего-чего, а юмора нашему помпрокурора не занимать!