С этим чувством собственной никчемности и ненужности я и проснулся на следующее утро.

Проснулся поздно, за окном брезжил мутный зимний рассвет, но уже можно было разглядеть стол, вешалку с пальто и парадным костюмом, лыжи — ее и мои, и даже голую стоваттную лампочку под потолком. Мрак и запустение. Разве это жилье для Галочки? Но если бы она сказала хоть слово, я бы из шкуры вылез, но купил приличную мебель и прочее. Нет, эта комната ее не устраивала ни голой, ни наряженной. Голая, я подозреваю, ее устраивала даже больше. Голая — значит, временная, значит, не все потеряно, настоящий дом и все остальное, тоже настоящее, — впереди. В Городе.

Она заставляла меня копить деньги. За три года я скопил три сотни. Я бы скопил и больше, но слишком уж много праздников. И хоть она сердилась, я всегда дарил ей дорогие вещи, я знал, что ей это нравится. Не столько, может, вещи, сколько сам факт: вот ведь, помню о ней, нахожу час-другой потолкаться по магазинам, не жалею денег на безделушку. Но мне и самому доставляет удовольствие купить для нее что-нибудь любопытное. Я знаю, что безделушка ее обрадует, на час-другой она уложит свои ежовые колючки и будет той Галочкой, которая мне даже во сне снится: ласковая и теплая, как котенок после сна.

И вот все пошло под откос — я это чувствую. Почему она уехала в пятницу? Почему уехала без меня? Зачем ей понадобился понедельник?..

У меня было такое чувство, что я медленно и неотвратимо иду ко дну. Иногда на пруду заплываешь так далеко, что берег едва виден, руки уже не молотят по воде, хотя отлично знаешь, что нужно собрать все силы, переломить апатию… Нужно. Знаю, что нужно. Но что я буду делать один всю субботу? А завтра — все воскресенье?

Коридор нашей многосемейной квартиры давно дрожит от топота и криков детей. Почему у нас с Галочкой не родился ребенок? Все бы решилось само собой. Я хотел, она… тоже вроде хотела! Однако как-то по-своему хотела. «Дети должны рождаться в браке, — с невеселой усмешкой говорила она мне в ответ на мое недоумение. — Тебя надо посадить на детскую преступность, тогда ты бы знал, что большинство правонарушений совершают подростки, у которых в семье между родителями нет согласия. Или вообще… внебрачные». Это я знаю. Как знаю, что брак совершает согласие — куптиас фацит консенсус…[7] А согласия-то у нас с ней… Да нет, бывало. Но как-то все по мелочам.

Позавтракал я в столовке. Вернее — пообедал. Галочка столовку не любит, даже презирает, мы с ней всегда обедаем и ужинаем в «Металлурге» или в кафе на площади Памяти павших. Но я сам обедаю в столовках иногда не из мести к Галочкиному «дворянству», как выражается мой друг Телегин, а из экономии времени. У меня всегда почему-то не хватает времени, никак я не могу научиться делать все так же быстро, как, скажем, Волошевский. «Ты из породы тяжеловозов, — любит надо мной язвить Василий Николаевич. — Ты сначала очень долго разгоняешься, а потом тебя никакими силами не остановить. Любое дело должно укладываться в Уголовный кодекс. А ты его стремишься раздуть до размеров Большой советской энциклопедии».

И никак не могу понять, почему так получается? Вот и по заявлению Зорянкина. Я понимаю логику Волошевского: раз свидетели говорят, что виноват сам… Все ясно. Но кто же тогда украл из медпункта одежду Зорянкина? А тут еще день без содержания! Зачем? Такая тоска на душе… Суббота, воскресенье… Зачем ей понадобились эти три дня без меня?

Субботу я кое-как убил: два кино, детективчик… А в воскресенье не выдержал — пошел к Сидоренкам: может, Василий Николаевич знает, зачем Галочке понадобился день без содержания? Но до Сидоренко я не добрался, ибо решил идти пешком — куда торопиться? — и мой путь лежал мимо заводского общежития — Василий Николаевич тоже жил на Рабочей, только в конце.

Проходя мимо общежития, я услышал за собой торопливые шаги. Оглянулся — за мной бежала Любаша.

— Ой, как хорошо, что я вас увидела! Как хорошо, мне так сегодня везет… — затараторила она безумно счастливым голосом, а у самой страх в глазах и смятение.

— Что случилось, Любаша? Отчим?

Молчит Любаша, потупилась, ковыряет носком ботинка снег. Значит, отчим прижал. Дознался, видно, где работает его падшая падчерица!

— Вот что, Любаша, — удивляясь самому себе, тоже обрадовался я этой встрече. — Так дальше не пойдет. Так жить нельзя. У вас есть тридцать рублей?

— Ой! — встрепенулась Любаша. — У меня на книжке даже больше.

— А книжка с собой?

— С собой, — обрадовалась неизвестно чему Любаша.

— Тогда пойдем в сберкассу. В центральной, на площади?

— На площади, — ответила Любаша, пристраиваясь ко мне в ногу.

Это хорошо, что в центральной: другие сберкассы в воскресенье не работают.

— Снимите со счета тридцать пять рублей.

Брать за нее билет я не собирался. Пусть спасибо скажет, что я буду присутствовать при ее объяснении с отчимом.

Когда Любаша услышала про билет до Рудянки, она с тревогой посмотрела на меня. Однако, кажется, так и не поняла, зачем мне потребовались ее тридцать пять рублей.

— Пишите, пишите: «Тридцать пять рублей, ноль-ноль копеек».

Я прикинул по часам: на поезд мы уже опоздали. Но, насколько я помню, на Рудянку днем уходят два или три автобуса. Я порылся в кармане, нашел монетку и бросился к автомату. Автобус на Рудянку отходит через полчаса, и билеты на него есть даже «сидячие». Понеслись, Любаша!

Любаша покорно семенила рядом.

— Как хорошо, что я вас увидела в окне. А то уж думала, плохой будет день. Не люблю выходных — не знаешь, чем заняться. А вас увидела — так обрадовалась, так обрадовалась.

Радость с нее слетела, когда я подвел ее к автобусу с табличкой «Верхняя Губа — Рудянка».

— Куда мы едем? — с испугом спросила Любаша, хватаясь за мой рукав.

— Как куда? — Вернем вашему отчиму те тридцать-рублей, которые не дают вам спокойно спать.

— Я… я не могу, — прошептала, заикаясь, Любаша. — Я… не поеду.

Она порывалась встать, но я ее удерживал на сиденье.

— Поймите, Любаша, это надо сделать, — уговаривал я ее. — Надо сделать, надо как-то перешагнуть через свой страх. Человек живет, чтобы смеяться, радоваться, а вы все время трясетесь от страха. Никто вас не посмеет тронуть, вы едете со мной, а я — представитель закона. Мне даже милиционеры козыряют, — попробовал я пошутить, но шутка действия не возымела.

— Нет, нет, — пыталась вырваться Любаша. — Не надо. Я думала, вы хороший человек, а вы… — закрыла она лицо руками и заплакала.

К счастью, вошел водитель.

— Все с билетами? Ладно, проверим в дороге.

И мы поехали.