Галочку я уже не застал.

— Упорхнула твоя птичка, — любезно сообщил мне Волошевский. — Приветик, говорит, моему суженому.

— Давно ушла?

— След еще горячий.

Я выскочил в коридор, протопал вниз, на улицу, к автобусной остановке. Осмотрел всех ожидающих — Галочки не было.

— Давно автобус ушел? — спросил я женщину в голове очереди.

— Да уж околели все, ожидаючи.

Ладно. Пошла пешком? Вряд ли. Далеко, да и пешком Галочка ходить не любит. А может, она у меня сидит? Ждет… И ноги сами меня понесли домой.

Нет, ко мне она не заходила. Значит, пошла все-таки к своей пенсионерке пешком? Мороз сегодня детский, а времени у нее… Полтора часа до открытия кассы. Конечно, пошла пешком.

На этот раз мне повезло. Я как раз успел к автобусу. Втиснулся, кое-как пропустил за спиной двери… Поехали.

Галочка жила в Заречье. За плотиной. Вся Верхняя Губа делится на центр, или завод, вокруг которого когда-то селились управители, исправники, приказчики и прочий конторский люд, Верхний Увал и Заречье. В центре до сих пор сохранились каменные особняки управителя и заводского врача — там сейчас библиотека и детский сад. А чуть подальше за ними, к Губинке, — дома кричных мастеров, надзирателей… И уж совсем мелкий народишко — углежоги, возчики и цеховая обслуга — ютились в Заречье, в продымленном и грязном предместье. Здесь, в Заречье, все строили на скорую руку и из чего придется. И улицы здесь какие-то кривые, изгибаются вслед за излучинами Губинки, и тротуары в Заречье деревянные и скрипучие… В Заречье живут кто победнее, а поднакопил деньжат — перебирайся поближе к центру. Но зато здесь легко найти жилье, при желании можно снять даже полдома. И Галочка в Заречье устроилась не так уж плохо: дом у самой остановки, в доме две комнаты, не считая сенцев и кухни, а живет одна старуха пенсионерка.

— Здравствуй, милай, здравствуй. Сняжок-то отряхни, милай.

— Здравствуйте. Галочка дома?

— Ай нет, милай. Деванька твоя еще не обрелась.

Вот так номер! Где же мы с ней разминулись? Неужели она в Заречье потащилась пешком? А может, зашла в магазин и приедет следующим автобусом?

— Извините, бабуся. Пойду встречать.

— А ступай, милай, ступай. Щеколду охлопни, не забудь, милай.

Я встретил два автобуса. Безрезультатно. Семь часов. Поезд отходит в восемь двадцать. В одно мгновение я проделал несложные арифметические действия: автобусы ходят с интервалами в пятнадцать-восемнадцать минут, на площади Памяти павших нужно пересаживаться на вокзальный — еще пятнадцать минут, да десять минут езды до станции… Итого пятьдесят минут. А билеты начинают продавать за час до прихода поезда. Значит, она решила поужинать в кафе — в Город-то приедет ночью! — и сразу на вокзал. Проделав эти вычисления, я перешел улицу и запрыгнул в отходящий автобус.

На площади я поколебался: зайти еще раз домой? А вдруг она меня ждет? И так долго ждет, что уснула… При одном воспоминании о спящей Галочке, а спит она как котенок — свернувшись и сладко посапывая, у меня заныло сердце. Но я переборол себя и поехал на вокзал.

На вокзале Галочки тоже не оказалось, и я расстроился окончательно. Как все скверно, как все скверно… А вдруг она надеется на меня? А вдруг? Да что там ломать голову! У меня одна дорога, а у нее сто. Или наоборот? Запутался я с этими Галочкиными дорогами.

Я прошел в зал ожидания и сел на крайнюю скамейку, откуда видна касса. Мимо кассы она все равно не пройдет, если решила в Город ехать всерьез. Но это я узнаю через двенадцать минут.

Не люблю я вокзалы. Есть в их нетерпеливо-нервозной атмосфере какая-то пустота. Люди проходят через вокзалы, не замечая ничего, кроме расписания. Что-то жуют, не зная толком что, на чем-то сидят — им все равно на чем сидеть, лишь бы дождаться поезда, с кем-то в ожидании перемолвятся словечком — и тотчас забудут, о чем и с кем говорили, едва по радио объявят, что поезд такой-то прибывает через пять минут на путь такой-то. И уйдут, оставив после себя пустоту.

Я, наверное, никогда не забуду, как уезжал из Города после окончания института. С Галочкой мы тогда поссорились. И крупно. Я думал — навсегда. Она не хотела, чтобы я уезжал, я тоже не хотел с ней расставаться. «Ты ведешь себя как ребенок, — отчитывала она меня. — В аспирантуре есть место, ты — любимец у зав. кафедрой по праву. Скажи ему, что хочешь остаться в аспирантуре».

— Но ведь я уже получил назначение. Меня там ждут, Галочка!

— Кто тебя ждет? Тетя Тася? Твой детдом давно ликвидировали. А тебя в институте знают, у тебя круглые пятерки и по истории, и по праву. У тебя «серебряный» диплом — пойми же. Тебе только словечко сказать. Ну, хочешь, я пойду и скажу за тебя?

— Нет, Галочка, не надо.

— Но почему? Объясни, почему? Почему ты вообще решил ехать в эту Верхнюю Губу?

Ну, на последний вопрос ответить проще пареной репы. Когда в длинном списке видишь знакомый город… Городов я повидал уже достаточно. Красивые, интересные… Как в гостях. А домой все равно тянет. Только где мой дом? В моем положении, конечно, — куда ни направь!.. Все едино. А все же… Что-то должно быть у человека за душой? Не эта же дворницкая полуквартира… «Понимаешь, Галочка, как-то неловко, когда у тебя в паспорте вместо какого-нибудь там города или села, где родился, — прочерк…» Когда я доходил в своих путаных объяснениях до этого места, Галочка морщила свой носик, и я догадывался, что она перестает меня понимать. Да я и сам запутывался — почему меня все-таки тянет в Губу? Так ясно вдруг увижу, как вечно злой, крикливый конюх Николай манит меня на задний двор черным, иссеченным смоляной дратвой пальцем и, воровато оглядываясь, сует горсть нарубленного на дольки желтого, пахнущего подсолнечным маслом жмыха… «Подкорми, сопливцев, подкорми. Но нишкни!» — грозит он мне пальцем, предупреждая, чтоб жмых мы сжевали где-нибудь в укромном местечке — подальше от глаз заведующей.

— До чего мне надоели твои капустные воспоминания! — досадливо морщилась Галочка, и я замолкал пристыженный.

Еще труднее мне было ответить на другие ее «почему». Может быть, в самом деле, поговори я с заведующим кафедрой, у которого я, как считала Галочка, числился в любимчиках, мое назначение в Верхнюю Губу и переиграли бы. Может быть, в аспирантуре и в самом деле нашлось бы местечко для «серебряника» Зайцева. Но я-то знал, что этих мест в аспирантуре мало, а жаждущих так много! И, возможно, если бы я потряс своим «серебряным» дипломом, кого-нибудь из жаждущих я бы потеснил и кто-то бы потом проклинал меня до смертного часа. Да почему кто-то? Я ведь совершенно точно знал, кто из нашего выпуска рвется в аспирантуру, и я со всеми был в приятельских отношениях. И все они отлично знали, что я в аспирантуру не рвусь. Как я с ними после этого буду здороваться? Подавать или не подавать руку? При одной мысли, что моя рука, не встретив ответной, повиснет в воздухе… Холодный пот. Но разве все это Галочке объяснишь? «До чего мне надоела твоя капустная философия, Валька!»

И мы поссорились. Впервые за полтора года. И чего она вбила себе в голову, что я мечтаю о научной карьере? Разве факультативной латыни и цитат из Сальвия Гая[6] достаточно для того, чтобы считать себя претендентом в аспирантуру? Вышел бы из меня мало-мальски толковый следователь — и то слава богу!..

Где же Галочка? Неужели она меня разыграла? Уже объявили о подходе поезда…

— Галочка!

Я вскочил, подбежал к запыхавшейся Галочке, которая волочила за собой огромную кожаную сумку, купленную недели две назад. Значит, она все-таки заезжала к своей пенсионерке? Или эта сумка была у нас… у меня, то есть?

— Галочка!

Она одарила меня взглядом… Ледяное презрение! И я сразу сообразил, что надо делать. Я кинулся к кассе.

— Два билета на отходящий! Виноват… Один билет на отходящий.

Галочка попыталась всунуть мне за билет трешку — как это на нее похоже!

— Разве ты больше не вернешься? — испугался я своей догадки.

— А разве тебе некого провожать по вечерам? — вопросом на вопрос ответила Галочка.

— Галочка, что за ерунда? Что тебе взбрело в голову?

Последние слова утонули в реве сирены. К вокзалу подошел поезд, и Галочка, подхватив сумку, кинулась на перрон. Я догнал ее, отобрал сумку… Что она везет? Камни, что ли?

Вечерний поезд — дальнего следования. В Губе он стоит всего две минуты. Я едва успел посадить Галочку в вагон и забросить следом сумку, как поезд тронулся.

— Когда ты вернешься?

Я успел заметить только грустную улыбку. Я долго стоял на перроне, пока в чернильной темноте не растворились красные огни последнего вагона. У меня было такое чувство, что Галочку я больше не увижу никогда.

Я обошел вокзал справа и побрел в город пешком. Мне некуда было торопиться, меня никто не ждал, и никому я больше не был нужен.