Так почему все-таки разбилась японская чашка? «А! Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара…» Что должно быть дальше? Раздался жалобный звон… Ну, ну! Шевели извилинами! «Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…» Что? Что? А, черт. Не вовремя разбилась чашка — на три-четыре бы секунды позже…

А дома меня ждала Галочка. Она меня, видно, ждала очень долго. Так долго, что уснула. Божественное зрелище — спящая Галочка! Тот не испытал настоящей нежности, кто не слышал дыхания молодой спящей женщины…

Я сбросил потихоньку пальто, шапку и на цыпочках прошел к столу. Отвернул лампу, чтобы свет не бил в лицо спящей Галочки, и присел на кровать. Это было с моей стороны чистейшим свинством — прикасаться холоднющими и наверняка синими губами к теплой и розовой Галочкиной щечке. Но удержаться от соблазна, видит бог, выше моих сил — не всегда человек властен над своими поступками.

— Ой, какой ты холодный, — сказала Галочка, капризно наморщив напудренный носик и не открывая глаз. И вдруг подскочила: — Где ты был? Ты был с другой женщиной?

Я так и рухнул. С кровати на пол.

— Даже с тремя, Галочка! Вера Петровна, Простова и Любаша.

— А кто это — Любаша? Хм, а кто это в самом деле?

— Потенциальная свидетельница по делу о хищении личного имущества гражданина Зорянкина Алексея…

— Не морочь мне голову! Я, как последняя идиотка, купила ему билеты на Бергмана — нет самому позаботиться!.. А он, видите, со свидетельницей…

— Галочка, не надо, — взмолился я. — Я люблю тебя, — только тебя, Галочка!

На Галочку мое признание не произвело никакого впечатления. Она даже не заметила, что впервые (впервые, черт возьми!) я сказал ей «люблю». И не важно, что сказал я это не в состоянии экзальтации или аффекта. Важно, что я, сидя на полу у ног моей божественной Галочки и молитвенно глядя в ее разъяренно-прекрасные, бездонно-серые глаза, сказал: «Я люблю только тебя, Галочка!»

— Меня не интересуют твои адюльтеры, — заявила Галочка, вставая с кровати. — Но мне обидно, что мой самый близкий друг плюет… игнорирует мое любое желание.

Ага. Уже не муж, а только друг. Пока самый близкий, самый.

— Я тебе говорила, что сегодня идет Бергман?

Я пожал плечами. Кажется, говорила. Разве упомнишь все, кто и что говорил сегодня? Но так с Галочкой разговаривать нельзя. Она и без того обижена — пропали билеты на самого Бергмана! Черт бы побрал этого Бергмана с его «Земляничной поляной».

— Я тебе о Бергмане говорила еще вчера, — мстительно заявила Галочка.

— Идем, — сказал я решительно, вставая с пола.

— Куда идем? Куда идем?! — спросила меня Галочка со слезами в голосе. — Сеанс уже заканчивается!

Я глянул на часы — девять с четвертью. М-да, долго ты сегодня добирался до дому, товарищ Зайцев!

— Еще сеанс будет. Идем.

— Так ты и достанешь билеты, — сказала Галочка, и в ее голосе я уловил звон капели. — Я простояла полтора часа.

Да? Самое большее — десять минут. Стала бы она стоять даже на Бергмана полтора часа!

— Идем, идем, — одевал я Галочку. — Где пропавшие билеты? Все в наших руках, даже Бергман.

А, будь он!.. Как я замерз, как я хочу завалиться под теплый пушистый плед!

Билетов в кассе не было. Галочка тихо злорадствовала. И тогда я призвал на помощь всю свою наглость. Я вытащил из кармана красное с гербом удостоверение и сунул его под нос вахтерше, охранявшей ДК от непрошеных гостей.

— Прокуратура. Директор Дома культуры у себя?

— У себя, — привстала со своего стула вахтерша.

Но на директора ДК, я знал, мое удостоверение произведет гораздо меньшее впечатление. Поэтому я и не стал совать его ей под нос, а просто сказал, кто я и что по служебным делам (видит бог — это правда!) я опоздал на восьмичасовой сеанс. «Разрешите по этим билетам посмотреть сеанс в десять. Жена ждет у касс».

Директор робко взяла мои билеты (что они — кусаются?), повертела и вернула со вздохом:

— Возьмите в фойе два стула. Приставьте к восьмому и седьмому рядам справа.

— Спасибо.

Кажется, впервые за четыре года супр… совместной жизни мы с Галочкой сидели на разных местах и я не держал во время сеанса ее руку в своей. Но Бергмана мы все же посмотрели. И лучше бы мы его не смотрели.

— Понравился? — спросила Галочка, как только загорелся свет.

Нет, мне этот фильм решительно не понравился. Я вообще не понял, почему вокруг «Земляничной поляны» поднялся такой шум? Эротика? Да, конечно… Моэм, конечно, прав, утверждая, что наиболее сильным ощущением, которое может испытать человек, является физическая любовь. Ну и что? В конце концов человек, может, потому и стал человеком, что свои собственные, богом данные потребности сумел подчинить духовным. Однако я понимаю, что моя точка зрения чересчур банальна, а может, и старомодна. Поэтому я и промолчал.

— Конечно, фильм тебе не понравился, — безошибочно определила Галочка. — И ты жалеешь, что пошел со мной в кино.

— Ничего я не жалею. Я всегда хожу с тобой в кино с удовольствием.

— Да, разумеется, — сказала Галочка, но с такими грустными нотками в голосе, что мне стало не по себе: неужели я ее так расстроил своим «не понравился»?

Мы вышли на улицу. Был поздний морозный час. Город уже спал. На площади было тихо и пусто. Громко хрумкал под ногами снег, от плотины доносился глухой монотонный шум сливной воды. Вот и все звуки. Я люблю такие тихие, покойные вечера, чистый, колючий от мороза воздух.

— Знаешь, — сказала Галочка, и я опять в ее голосе уловил грустные нотки, — меня иногда страх берет: вот так и пройдет вся жизнь. Завтрак, работа, обед, работа и в заключение ужин. Иногда — Бергман. А я хочу жить. Жить, понимаешь?

Я молчал — все это мне было хорошо знакомо.

— Ну вот ты. Что ты сделал, чего добился в свои двадцать семь лет? Пустяковые анекдотические дела. А ты ведь умный, талантливый — я знаю, знаю, не пытайся опровергать меня. Я тебя изучила достаточно, чтобы так говорить. Но никто тебе в прокуратуре не поручит ни одного серьезного дела. Тебя один раз посадили в какие-то сани, и ты теперь будешь в этих санях катиться всю жизнь. Неужели ты этого не понимаешь?

— Почему не понимаю?

— Нет, ты этого не понимаешь. Ты не понимаешь, что тебе отсюда надо уехать. Надо набраться мужества и сломать устоявшуюся жизнь. Тебе еще только двадцать семь, ты еще сможешь добиться многого. Я не хочу так жить, понимаешь?

— Как жить?

— Ну так, как сейчас: ты сам по себе, а я — тоже сама по себе.

Это тоже для меня не ново. Нас давно считают мужем и женой, и она отлично знает, что я только и мечтаю о том счастливом дне, когда наконец наши отношения станут нормальными, человеческими. Я ей уже раз сто намекал: давай распишемся. Но, может быть, она мои намеки не понимала? Я так привык во всем, что касается нашей полусемейной жизни, полагаться на нее — делать только то, что хочет она, а она все сама отлично знает… Но, может, она все-таки ждет от меня чего-то другого?..

— Галочка, а что нам мешает с тобой завтра встать пораньше и пойти в загс? — набрался я мужества, была не была! — Хотя нет, — сник я в следующее мгновение, увидев, как зло, жестко усмехнулась моя Галочка. — Сначала надо купить кольца…

— Вот именно, кольца. И еще кое-что…

— И еще кое-что, — повторил я за ней как эхо.

— Можешь ли ты наконец понять, что у меня только одна жизнь? И я хочу, чтобы она была яркой и неповторимой. Повторить-то ее мне никто не даст. И в загс я пойду только один раз. Я хочу, чтобы у меня была одна свадьба, но настоящая, а не жалкая подделка. Ты знаешь, как женятся в Швеции?

Я знал. Она мне об этом говорила не раз. До двадцати лет — случайные связи, пристрелка, так сказать, после двадцати — постоянный друг или подруга, кому что надо, а женятся в Швеции в зрелом возрасте, примерно в моем. Но, оказывается, я знал не все.

— Прежде чем идти в магистрат, жених обязан позаботиться о будущем своей семьи. Без справок о нормальной жилплощади и достаточной зарплате в Швеции брак не регистрируется, — объяснила Галочка.

— Ну и что? Квартира у нас с тобой есть, зарплаты даже две…

— Две? — дрожащим голосом сказала Галочка. — Если завтра у нас с тобой…

Она не договорила. Но мне и так все было ясно. Этот вопрос, можно ли вдвоем или втроем прожить на одну мою зарплату по крайней мере год, пока малыша можно будет сдать в ясли, мы уже обсуждали. Наши мнения разошлись: я заявил, что можно, а Галочка обозвала меня карасем-идеалистом.

— А ты знаешь, что шубку мама мне купила на свои деньги? — зазвенел голос Галочки. — Она мне подарила! Подарила, понимаешь?

— Ну, подарила… И ты ей что-нибудь подари.

— Да? Я не могу подарить даже тебе зимнее пальто. Мне стыдно, что ты круглый год ходишь в демисезонном.

— Но ведь деньги у нас есть…

— Да? Это деньги на квартиру! Или ты думаешь, что в твою двенадцатиметровую конуру можно пригласить гостей? — Теперь в голосе Галочки были уже слезы. Мне стало жаль ее.

— Галочка, я готов сделать, что ты захочешь. Ты это знаешь.

— Вот именно — только готов. А дальше твоей готовности ты не способен сделать ни шагу. Я из-за твоей готовности потеряла почти два года. Скажи: зачем я приехала в Губу? Из-за тебя. А ты… Ты обманул мои надежды. Ты же отлично знал, что я не собираюсь в Губе жить вечно. Только из-за тебя. Знал ведь? Конечно, знал.

Да, я это знал. И чувствовал себя перед ней глубоко виноватым: не оправдал надежды! Мы добрались до дому.

— Я не пойду к тебе, — тихо, но упрямо сказала Галочка.

— Что за глупости! Уже двенадцать, — возмутился я и силой затащил ее в подъезд.

— Я к тебе больше не пойду, — непреклонно повторила Галочка. — Я не хочу больше жить так. Я понимаю, тебе нравится Губа, тебе нравится даже твоя идиотская работа — мальчик на подхвате!..

Она подняла на меня полные слез глаза — впервые я видел в ее глазах слезы!

— Я хочу, чтобы у нас с тобой был свой дом, — хороший, настоящий. Я хочу, чтобы к нам приходили друзья, чтобы у нас было весело. И я хочу, чтобы ты перестал плыть по течению. Ты должен бороться, Валя. Нельзя так жить, понимаешь? Нужно добиваться какой-то цели. А какая у тебя цель? Ты переползаешь изо дня в день по указке Василия Николаевича. Сегодня — квартирная склока, завтра — вообще ложное дело… А я хочу гордиться тобой. Я хочу, чтобы тебя уважали, ценили!

Я вздохнул — против воли. Я понимал ее: все, что она говорит, — сущая правда. У меня у самого такое чувство, что Василий Николаевич специально для меня откапывает самые нелепые, самые идиотские дела — откапывает в горотделе милиции под видом шефской помощи. И цыпленком он зовет меня одного, и выговоров навешивает на меня больше всех. Что правда, то правда. Конечно, меня это тоже злит и обижает, но уж не до такой степени, чтобы драпать куда глаза глядят. То же самое с нашей комнатой, да и с демисезонным пальто, в котором я хожу круглый год. Да при желании можно хоть завтра купить зимнее — только бы оно понравилось Галочке. При желании хоть завтра нашу конуру можно превратить в уютное семейное гнездышко — на здоровье! Разве я против? Но, наверное, я не прав. Нельзя ко всему на свете подходить со своей меркой. Надо в конце концов посмотреть на мир и глазами Галочки, коль ты ее любишь и хочешь видеть своей женой. Что плохого в ее желании иметь свою квартиру, полную достатка, и мужа, которым можно гордиться? И главное, я знал, что нужно для этого сделать: я отработал обязательные три года, и теперь никто не имеет права держать меня в Верхнегубинской прокуратуре. Завтра заявление на стол — через две недели ты свободен…

— Галочка, я сделаю все, как ты хочешь. И подам заявление, как только…

— Опять «как только»? Сколько уже было этих «как только»! И почему ты сделаешь, как я хочу, а не как ты хочешь? А ты чего хочешь? Ты боишься расстаться со своим Телегиным? Тебя здесь все знают — да? Ты боишься расстаться со своей конурой, потому что лучше у тебя никогда не было — да?

— Я сделаю все, как надо. Только я должен закончить последнее дело.

— Какое последнее? У тебя их вечно столько — последних!..

— Заявление Зорянкина. Галочка, пойми меня правильно…

— Да ты вообще его не имеешь права вести, — с горечью сказала Галочка. — Я удивляюсь, как Василий Николаевич до сих пор еще не догадался, что ты в этом деле запутался, словно… Ты ж не новичок, Валя. Я просто с ужасом думаю о том, что будет, если Василий Николаевич или прокурор узнают о том, что ты дал честное слово искать… Боже мой, это ведь надо додуматься, что искать! С ума ты сошел, что ли? Зачем все это тебе? Почему ты всегда впутываешься в дела, которые к твоей работе не имеют никакого отношения? Тебе жалко этого Зорянкина? Тебе всех жалко, ты готов оправдать всех подследственных. Уйди ты из прокуратуры, нечего тебе здесь делать с твоим характером.

— Галочка… А ты знаешь, что мне сказала главврач? «Теперь жизнь больного в ваших руках». Понимаешь, что это значит?

— У тебя каждый раз так получается, что в твоих руках оказывается если не жизнь, то судьба. Ты все преувеличиваешь.

— Но как же, Галочка? Это ж люди. Даже если они и ошибаются… Разве у тебя никогда не возникало желания понять, что случилось с этим человеком?

— С каким человеком? С подследственным? Зачем тебе это нужно? Твой долг установить истину и квалифицировать состав преступления. Почему ты вечно методы следствия путаешь с целью?

— Но…

— Что «но»? Я не права? Ведь тебя все время ругают, а не меня. Ты должен немедленно прекратить это ложное дело. Подумай хотя бы о том, в какое положение ты ставишь Андрея Всеволодовича. Зачем ты возбудил дело? У тебя нет для этого никаких оснований, кроме твоего дурацкого честного слова.

— Почему нет никаких оснований? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал…

Галочка посмотрела на меня с таким невыразимым сожалением!..

— Галочка, почему ты так плохо обо мне думаешь? — с тоской вырвалось у меня.

— Я не думаю, а знаю. Пусти меня, я пойду домой.

— Галочка!

— Пусти. Не провожай меня, я сама дойду. Иди спать, завтра тебе рано вставать — проспишь.

И она ушла. Кажется, впервые ушла одна, а времени — час ночи! Какой же я болван!

Я лежал под теплым пушистым одеялом и курил. Но сон ко мне не шел. Меня мучили стыд и раскаяние. Как я мог отпустить ее одну? И зачем я вообще ее отпустил? Последний месяц она к своей бабке-пенсионерке почти не заглядывала. После работы мы с ней катались на лыжах или шли в кино. Потом ужинали в столовой или в кафе, а то набирали чего-нибудь в гастрономе и устраивали пир дома. Я был счастлив. Я был бы совсем счастлив, если бы у нас с ней каким-нибудь образом разрешился этот проклятый вопрос со свадьбой. Но Галочка никак не желала устраивать свадьбу в «Металлурге»: «Устраивать свадьбу в ресторане, по-моему, могут только умалишенные. Ты подумай: будем мы с тобой сидеть посреди зала, а вокруг — пьяные физиономии. И будут орать: «Горько!» Ужас. Я еще с ума не сошла».

Однажды она, вернувшись от родителей, проговорилась: «Я советовалась с мамой. Она не возражает, чтобы мы временно пожили у них».

Не возражает? Ну — извините. Тогда я возражаю. Когда я был дворником, ее мама обо мне знать не желала. Ее мама ничего не имела против, чтобы у ее совершеннолетней дочери был любовник, пусть даже  д в о р н и к  с  н а ш е г о  д в о р а, но знать его?!

Ее маму я близко видел лишь раз. Я почувствовал на себе чей-то изучающий взгляд и выпрямился. Я сразу догадался, что эта хорошенькая дамочка в модных высоких сапожках и элегантном серо-голубом пальто и есть Галочкина мама. Возможно, и до нее дошли слухи, кто на самом деле дворник с нашего двора и какое отношение он имеет к ней самой, вернее — к ее дочери. Иначе чем объяснить этот бесцеремонный оценивающий взгляд?

Мы ничего не сказали друг другу, хотя я, как и положено благовоспитанному дворнику, поклонился жительнице моего участка. А она, как и положено благовоспитанной даме, тоже слегка кивнула в ответ. Потом она прошествовала к воротам, а я опять стал усердно долбить лед на тротуаре.

Вот и все. Больше мы не встречались. Мы оба инстинктивно избегали встреч: оба были, как я понимаю, шокированы первой встречей. О н а: ведь надо же, моя Галочка, моя умница и красавица, влюбилась в такого вахлака! Да из него никогда не выйдет путного юриста. Дворник — вот его место и призвание! Но я уверена, что это увлечение несерьезное. Пройдет. И вмешиваться в это дело не нужно — Галочка сама все поймет. Пусть пока позабавится пикантной ситуацией.

А я: если меня заставят улыбаться этой дамочке, я повешусь на собственном галстуке!

Более конкретного мнения о Галочкиной маме у меня, естественно, не было. Да и как можно судить о человеке по одному взгляду? Но ее взгляда для меня было достаточно и одного. Удав и кролик.

С Галочкой мы о ее родителях не говорили никогда. Видимо, она знала мое мнение о своей маме, а может, инстинктивно чувствовала, что ничего путного из этого разговора не получится. Я думаю, она была даже рада, что мы оба старательно обходим тему «мама-папа». Я знаю, ее любовь ко мне была далеко не сладкой, и она не раз плакала в мою подушку (еще там, на квартире дворника), чувствуя себя глубоко несчастной.

Это бывало после очередных именин или какого-нибудь другого праздника у Галочкиных родителей. Галочкины родители любили отмечать праздники. Квартира у них была на втором этаже, и в такие «красные дни» из открытых форточек, а летом и из окон лилась музыка, доносился смех женщин, возбужденных вином и тягучим аргентинским танго. Аргентинское танго в этой квартире обожали до одурения. Я считал: раз, два, три… Потом бывал небольшой перерыв с тостами и закусками и снова аргентинское танго: четыре, пять, шесть… Я знал: больше десяти танго Галочка не выдержит. Я бесшумно ходил под освещенными окнами и считал аргентинские танго…

Галочка выскакивала из подъезда возбужденной, взбудораженной. Она пахла сладкими духами, дорогими кушаньями и коньяками.

А потом плакала. Она билась головой, стараясь вытряхнуть из нее коньячный угар и одурманивающий шепот в ритме аргентинского танго: «Ах, Галочка, если бы не моя преждевременная седина!..», «Ах, Галочка, почему вы не родились лет на десять раньше?..», «Вы, Галочка, богиня, вышедшая из пены морской!..»

Но она плакала без слез. Слез на ее чистом и ясном лице я не видел никогда. Она всхлипывала словно обиженный, но тем не менее любимый в семье щенок. Щенку не дали эклера, а он не только чуял запах крема, но даже видел эти эклеры на столе. И Галочка всхлипывала, спрятав лицо в подушку, а я гладил ее шелковистые, мягкие волосы и шептал какие-то фальшивые слова утешения. Мне тоже было горько и обидно, что эклер Галочка увидела на чужом столе. «Валя, как мне хорошо с тобой! Ты добрый и славный… И теплый…»

Вдруг она спохватывалась и вскакивала:

— Сумасшедший! Гости уже разошлись!

И я ей помогал одеваться, и она пахла чужими сладкими духами, а меня опять начинали мучить сомнения: любит не любит?

Уже одевшись, она на секунду прижималась ко мне — покойная и счастливая, и проводила по моему лицу теплой ладошкой: «Не серчай, будь умницей, мой хороший…» И ради этого мгновения я готов был ей простить все. Даже аргентинское танго.

И какой же я идиот — отпустил ее в ночь, в неизвестность… Но я знаю: она меня поймет и на этот раз. И простит. Проведет по моему лицу теплой ладошкой и скажет: «Глупый ты, глупый. Если бы я тебя не любила, я бы давным-давно от тебя уехала. Спи, я к тебе еще приду».

И с этим, наконец, я уснул.