Семнадцатая по коридору оказалась последней. Дальше, за ней, коридор перегораживала фанерная стена. Девочки — налево, мальчики — направо… Я постучал.

— Можно.

Вошел. И увидел девушку в халате — узколицую, белокурую, по-домашнему простоволосую. Девица как девица, таких вечером на Ленинской улице можно встретить десятки.

— Вы к кому?

— А… Простите… Любаша Огуренкова здесь живет?

Девушка усмехнулась — что она в моем вопросе нашла нелепого?

— Здесь. Но пока ее нет.

— А подождать можно? На улице такой холод!.. Чуть не околел.

Легкая усмешка на ее лице сменилась озабоченностью.

— В таком-то легком пальто! Раздевайтесь. Чай будете пить?

Только теперь, бросив взгляд на стол, я понял, что девушка ужинала. Или собиралась.

— С удовольствием. Холод, знаете, такой… А вы — Лена Простова? — догадался я.

— Угадали, — опять краешками губ усмехнулась девушка.

— Мне Любаша рассказывала о вас… Вы ведь конструктором работаете? Интересная работа, верно?

— Интересная.

Смотри-ка, какая неразговорчивая!

Я присел к столу. Простова достала из тумбочки изящную фарфоровую чашку с блюдцем, обогнула стол и скрылась за ширмой, отгораживавшей угол комнаты от двери. Очевидно, там у девушек была мини-кухня.

— Вы что, только гостей потчуете из такой роскоши? — принял я из рук Простовой чашку с крепким ароматным чаем. Чашка и в самом деле была великолепной: бело-пепельная, со сложным выпуклым рисунком. — Китайская?

— Японская, — опять усмехнулась Простова и достала из тумбочки вторую чашку — для себя.

Она обогнула стол, направляясь за ширму, и я удивился, как она ходит: так легко, так плавно и беззвучно, словно несет на голове сосуд с водой. Только теперь, приглядевшись, я понял, как она хорошо сложена: среднего роста, чуть повыше моей Галочки и чуть полней… Да нет, полней она не чуть-чуть, а основательно, однако эта полнота совершенно не бросается в глаза. Наоборот, делает ее более привлекательной…

— Что же вы не пьете? — сказала она, усаживаясь за стол напротив, и вновь легкая усмешка изогнула ее длинные тонкие губы. А глаза пытливо, настороженно следили за каждым моим движением. — Может, чай холодный?

— Нет, нет! Я отогреваюсь, холод на улице такой собачий…

Качнула головой в знак согласия… Но какие волосы! Ее нельзя назвать ни красавицей, ни дурнушкой, лицо у нее чересчур вытянутое, нос тоже подкачал немного, глаза небольшие и круглые, как монетки… Но волосы! Я еще от порога поразился, каким роскошным нарядом наградила ее природа. Что за чудо! В жизни не видел таких льняных, таких мягких даже на вид волос!

Но теперь, сидя рядом, напротив, я понял, что ошибся. Главное у нее были глаза. Они жили самостоятельно, в них нужно было вглядеться раньше. Как я был слеп, приняв их хозяйку за одну из тех пташек, которые порхают по магазинам, щебечут на вечерах танцев в ДК! Передо мной, отхлебывая чай маленькими неторопливыми глотками, сидела женщина, знающая цену не только себе, но и мне самому. О, женщины с такими глазами умеют добывать в жизни и кое-что поважнее японского фарфора! Как я этого не понял сразу? И красива она, черт побери, красива именно этой уверенностью в себе — какой, однако, прекрасный контраст между большими, чутко реагирующими на все губами и холодным властным взглядом!

— Да, а… Вы ведь втроем живете? — спохватился я, поняв, что неприлично так рассматривать девушку. Но она даже не смущается! — Любаша говорила… Валя Зимина, да?

И вновь усмешка изогнула ее большой чувственный рот… Черт побери, она же смеется надо мной! Она отлично знает, кто я! Неужели от Любаши? Ну и наплевать. Переживем. Кое-что я уже выяснил — как вот только теперь перейти к главному?

— Вот, — сказала она, указав на кровать рядом со мной.

— Ага, — оглянулся я. — Это ее кровать?

На кровати лежала книга: Сомерсет Моэм «Подводя итоги». Когда-то я это откровение читал — странная, надо сказать, книжка, странная…

Я протянул руку, открыл обложку… Фотоснимок.

Конечно, нехорошо без разрешения рассматривать чужие фотокарточки, я бы и не стал заниматься подобной перлюстрацией, если бы не… Если бы на снимке не был снят мой Зорянкин.

Нет, там был не один Зорянкин. На снимке было человек десять — очевидно, какой-то пикник: бутылки, консервы, стаканы и прочее. А вокруг веселые, поющие!.. А на переднем плане Огуренкова и Простова, а между ними… А между ними сидел мой Зорянкин. Но какой же, однако, счастливый на этом снимке мой подопечный!

Снимок меня сразил. Но чем именно? Работали они на одном комбинате, жили рядом — через стену… Почему бы им не выбраться вместе и на пикник? И все же… Нет, нет, не надо фантазировать, остановись, товарищ Зайцев! Я закрыл, против воли, господа присяжные, закрыл книгу с фотоснимком, пожав плечами — неисповедимы пути господни!.. Повернулся и… буквально наткнулся на взгляд Простовой. Фу ты, ну и тигрица!

— Любопытная книжка, правда? Вы читали? Сомерсет Моэм! Гигант мысли!

Я нес еще какую-то чепуху, а Простова сверлила, очень мило улыбаясь при этом, сверлила меня какими-то стеклянными глазами. Она знает, что в книжке лежит фотоснимок? А если и знает?

— Вам еще налить? — спросила она.

— Ради бога! — воскликнул я. — Такой мороз… Та есть, такой чай — просто чудо! Так вы работаете в проектно-конструкторском?

Господи, я ведь ее уже об этом спрашивал! Но она мне не ответила — она рассердилась на меня! И сейчас, я это чувствовал, она злится на меня за этот вопрос о ее работе неимоверно. Но какая связь между ее работой и… и…

— Я сам! — вскочил я. — Сам налью!

Но Простова тоже поднялась и взяла у меня из рук японскую чашку так бережно и нежно, что мне даже неловко стало: вот вахлак, она так дорожит этой чашкой, а ты — «Я сам!» И тут внутри меня вдруг что-то щелкнуло, завертелось, и дальше уже говорил не я, а какой-то чревовещатель внутри меня.

— А! — воскликнул я. — Так это о вас мне рассказывал мой друг Алеша Зорянкин! — Я заметил, со спины, черт побери, заметил, как она изменилась в лице и вздрогнула, как сбился при этом ее плавный, такой скользящий шаг, словно она была на катке или несла кувшин с водой на голове… — А! — снова завопил во мне чревовещатель. — Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…

Простова споткнулась на гладком полу, изящная чашечка выскользнула у нее из рук, раздался жалобный звон… И чашечки не стало.

Я выскочил из-за стола.

— Извините. Ради бога, извините. Я не хотел… Я сам не знаю, как все получилось… — Я собирал осколки дорогой фарфоровой чашки, проклиная свою неуклюжесть.

За этим занятием меня и застала Любаша. Я не слышал, как она открыла дверь. А когда оглянулся, то увидел, что она стоит и смотрит на меня изумленно… М-да, я бы сам удивился, застав себя в такой нелепой позе на полу с осколками японской чашки.

— Вот, — сказал я смущенно, показывая ей осколки. — Разбил, понимаете.

— Ой! — воскликнула Любаша, разглядев, что я держу в руках. — Японская…

— Ничего, — откликнулась из-за ширмы Простова. — Я купила целый сервиз.

Другая бы на ее месте сейчас рыдала, уткнувшись в подушку, а эта… Полнейшая невозмутимость!

А потом она вышла из-за ширмы и с прежней усмешкой, прятавшейся в уголках ее большого чувственного рта, заявила:

— Люба, тебя товарищ следователь дожидается уже с полчаса.

Вот так!