Утром я, естественно, проснулся поздно, завтракать в столовую идти времени не было, и я ограничился тем, что нашел на подоконнике. А на подоконнике я нашел немного: половину черствой сайки и несъедобный сырок. Сырок я выбросил, а полсайки кое-как прожевал с холодным чаем. И в прокуратуру явился с десятиминутным опозданием.

Все, включая Галочку, были уже на место. Ждали меня. Иногда по утрам Василий Николаевич проводит с нами летучку: как у кого движутся дела, что надо делать в первую очередь, на что обратить особое внимание… И тэ пэ.

На этот раз особое внимание Василий Николаевич обратил на меня.

— Если ты, цыпленок… — В этом месте шеф едва не запел от удовольствия — таким сияющим вдохновением озарился его любящий, обращенный только на меня взгляд! — …силен в арифметике, то тебе не трудно будет подсчитать, сколько это — десятью пять.

— Пятьдесят минут, — быстренько сообразил я, что эта арифметика, как говорит Телегин, «пахнет керосином».

— Почти час, — согласился с моими вычислениями Василий Николаевич. — А теперь раздели свои сто двадцать ежемесячных рублей на сто шестьдесят среднемесячных трудовых часов. Затрудняешься? Тогда я подскажу тебе, сколько государство должно вычесть из твоего оклада за сегодняшнее опоздание.

Но я уже и сам подсчитал:

— Семьдесят копеек, Василий Николаевич.

— Всего-то? — разочарованно протянул шеф. — Недорого государство ценит твой труд, однако. Ну что ж, перейдем тогда к повестке нашего заседания. Как у тебя, Галочка, обстоят дела? Сколько малолетних преступников добавилось за истекшую неделю в нашей патриархальной Губе?

После Галочки шел Волошевский. За Волошевским — Телегин. Но Телегина — мрачного, в дым расстроенного — Василий Николаевич почему-то тревожить не стал (уже успел сводить его «на разговорчик»?), а обратил свой лик ко мне:

— Итак, дела у трех следователей почти в ажуре. А что нам скажет четвертый? Чем ты занимался вчерашний день?

Как будто не знает! «Если ты, цыпленок…» Я ощутил непреодолимое желание пропеть ответ шефу таким же фальшиво-участливым фальцетом: «Если вы, Василий Николаевич, сильны в памяти, то, видимо, не забыли о том, что в столе у вас лежит подписанное мной вчера постановление о возбуждении уголовного дела по заявлению гражданина Зорянкина А. Ф., а следовательно, я вчера занимался тем, что вел следствие по этому самому заявлению вышеозначенного гражданина…»

— Так чем ты вчера занимался, Зайцев? — елейным голосом повторил свой вопрос шеф.

— Выяснял, скрипит ли тумбочка в медпункте доменного цеха, — буркнул я неожиданно для самого себя.

Мгновенно левая бровь шефа взлетела выше правой… А про моих коллег и говорить нечего. Даже мрачный Телегин порозовел.

— Экий ты прыткий… — оборвав смех жестом руки, удивился Василий Николаевич. — Выяснил?

— Почти.

Новый взрыв хохота, конечно. Включая и изумленное «Ну-у?» самого шефа. Только Галочка, уткнувшись носом в бумаги, делала вид, что ее этот смех не касается совершенно.

— Смех вполне заслуженный, — задумчиво сказал Василий Николаевич. И, поняв, что меня занесло, приказал: — А ну, пройдем ко мне на маленький разговорчик!

Опять! Напросился…

Когда мы вошли в кабинетик шефа и расселись по своим местам, а Василий Николаевич, против обыкновения, забыв о портсигаре, забарабанил по столу, я понял, что дело в самом деле… О господи! Заговариваться стал… Плохо, одним словом, твое дело, товарищ Зайцев, — даст он тебе прикурить за скрип тумбочки!

Но шеф против ожиданий был грустен.

— Скажи, пожалуйста, ты все-таки хочешь уйти из прокуратуры?

— Это почему? — удивился я. — Ведь я же объяснил свою точку зрения!

— Вот именно, — оживился несколько Василий Николаевич. — И не далее как позавчера. А сегодня опять устроил спектакль. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие слышать ваш жеребячий гогот?

Я промолчал. Да и что можно сказать в ответ?..

— М-да, — извлек-таки из кармана свой знаменитый портсигар мой шеф. — А я вот, сейчас припомнил, до твоего появления в прокуратуре особого смеха не слышал. И что в тебе такое? — с любопытством уставился на меня шеф. — Никогда бы по внешнему виду не сказал, что ты способен разложить целую прокуратуру! Это ведь не фунт изюму — городская прокуратура. А вчера, между прочим, ты меня благодарил за информацию… Не забыл?

— Не забыл.

— Рад за твою блестящую память… Так что же мне делать в данной ситуации? Я ведь пока размышляю, а прокурор будет не размышлять, а действовать. Разве ты это еще не понял?

— Понял, Василий Николаевич.

— И вот я гляжу на тебя и размышляю: к какому же выводу придет прокурор? Следователь вроде и неплохой, а за что ни возьмешься — один скрип тумбочки. Однако и выгнать тебя из прокуратуры нельзя — ты, оказывается, у нас Шерлок Холмс.

— Это в каком роде? — опешил я от неожиданности.

— Да в прямом. Главврач больницы на это дело по заявлению Зорянкина просила назначить тебя. Говорит мне по телефону: «У вас работает очень талантливый следователь». Это она про тебя говорила — «очень талантливый».

— Ну и ну!.. Вера Петровна сначала звонит… очень талантливый?.. А потом — честное слово?.. Ну, знаете ли! Василий Николаевич, я… даю вам честное слово, что… — Опять честное! Проклятье!

— Ну и что? — уставился на меня Василий Николаевич. — О чем твое честное слово?

— Да вот… Я впервые узнал!

— О своей чрезвычайной талантливости? — с усмешкой перебил меня шеф.

— Да откуда мне знать эту Веру Петровну? — взмолился я. — И вообще: раз просят меня — зачем это дело поручать мне?

— А кому? — удивился шеф. — Неужели я не знаю, кто из вас на что способен?

Меня даже пот прошиб: ну и Вера Петровна! Вот ведь… «Очень талантливый!» Как шеф не проговорился об этом разговоре с ней в следовательской?..