Секретарша в завкоме — сплошное очарование.

— Вы из прокуратуры? Да? Владимир Владимирович просил вас… простите, для вас снять копию с акта по несчастному случаю…

— Мне не копия нужна, а сам акт.

Секретарша искренне огорчилась:

— А я поняла, что копию… А вы зайдите к Владимиру Владимировичу — он у себя.

Пришлось зайти.

— Здравствуйте, — встал и вышел из-за стола Островников. — Раздевайтесь.

— Да я на секунду… Мне акт нужен.

Островников понимающе кивнул и полез в шкаф за папкой.

— Этим актом, — усмехнулся он, — сейчас, кажется, интересуется вся прокуратура.

Вся прокуратура? Что это значит? Неужели Волошевский решил пройтись по старому делу? Заело, выходит, самолюбие… Как так, лучший следователь прокуратуры постановляет оставить сие дело без внимания, а его на крючок? На перепроверку? М-да…

— Что вы сказали? — спохватился я удивиться. — Кто еще интересовался?

— Приходил еще один ваш товарищ… Без меня, правда, было дело, секретарь его ознакомила. Что у вас там стряслось? — улыбнулся он, расшивая папку и извлекая из нее акт. — Такое внимание!..

Я пожал плечами. Что я ему могу сказать?

— Очевидно, в порядке прокурорского надзора… Скверные у вас ведь дела с травматизмом?

— Ну, нельзя сказать, чтоб уж очень скверные… На других старых уральских заводах не лучше, — успокоил он меня. И — без всякого перехода: — А виновного по заявлению Зорянкина определили?

— Откуда вы знаете про заявление? — удивился я теперь уже по-настоящему, ведь я же ему про заявление не говорил ни слова!

— Ну, такие новости у нас расходятся быстро, — рассмеялся он. — По-моему, о заявлении Зорянкина знает уже полгорода. Директор комбината, во всяком случае, уже знает.

— И что думает по этому поводу директор?

— Да как вам сказать… — Он вынул из папки акт и подал мне. — Неприятно, конечно, если дело дойдет до суда. Директору и так хватает хлопот с техникой безопасности: там обжегся, тут попал под пар… Техника демидовская, а темпы современные — что поделаешь!

— Это я уже слышал.

Он не обиделся. Посмотрел на меня озадаченно…

— Да? У меня, знаете, это уже пунктик. Вы правы. — И опять без перехода: — Так вы нашли ответчика по заявлению Зорянкина?

— Да как вам сказать… Улики пока.

— И против кого, разрешите полюбопытствовать? — с улыбкой спросил он, а глаза смотрят настороженно, выжидательно… Ну и ну!

— Вы же знаете, что за все чепэ в смене отвечает начальник смены.

— А кто был начальником смены? — упорно гнул свое Островников, но улыбка его при этом заметно потускнела.

— Кружилин.

— Что? Петр Алексеевич? — В голосе Островникова прозвучали нотки плохо наигранного изумления — знал ведь, что Кружилин! — Да вы отдаете себе отчет, на кого вы замахнулись?

Ну, это уж слишком! Замахнулись… Что-то я не помню, чтобы кто-нибудь со мной так разговаривал: «Да вы отдаете себе отчет?..» Разве что мой шеф, Сидоренко.

— Нет, нет! — накалял между тем голос Островников. — Вы совершенно не понимаете, кого собираетесь посадить на скамью подсудимых. Кружилина! Члена парткома! Нет, нет, Кружилина мы вам не отдадим, — решительно заявил Островников.

Я во все глаза смотрел на расходившегося «зама»: да он что — в своем уме? Но тот, видимо, и сам понял, что зарвался, — сник вдруг и устало, тяжело опустился на стул.

— У вас нет никаких улик против Петра Алексеевича, — заявил он тем не менее довольно решительно. — Уже было следствие, оснований к привлечению ваш товарищ не нашел.

Тут чаша моего терпения переполнилась.

— А вы считаете себя вправе вмешиваться в дела следствия?

Островников посмотрел на меня озадаченно. Очевидно, он считал себя вправе.

— Не кажется ли вам, что вы хватили через край? Я ведь не член завкома, а следователь.

Но Островников мою иронию даже не заметил.

— Я не собираюсь вмешиваться в дела следствия, но Кружилина мы вам не отдадим, — повторил он упрямо. — Мы проведем собрания в цехах, выдвинем общественных защитников…

— Каких еще защитников? — обозлился я. Этот и мертвого заставит разозлиться! — Если бы виновен был не член парткома, так вы бы собраний не проводили?

— Нет, нет! Вы поймите меня правильно, — горячился Островников. — Все дело в том, что это Кружилин. За Кружилина горой встанет весь комбинат!

— Извините, — прервал я его. — Я не намерен вести с вами дискуссии о советском законодательстве.

Расстались мы плохо. Даже не сказали друг другу «до свиданья». И дверью я хлопнул так, что зазвенели плафоны под потолком. Дался им этот Кружилин! Но с другой стороны… Что они, сговорились? Ведь слесари тоже «горой за Кружилина»! Да и сам он… Что в нем «не тово»? Так легко признал, косвенно правда, что одежду Зорянкина… Но зачем она ему? Неужели он обо всем знает? А знать он может только от двух лиц: Веры Петровны и самого Зорянкина… Мозги можно свихнуть на этой головоломке!

Так, в «растрепанных чувствах», как говорит мой друг Телегин, окончательно сбитый с толку витийством Островникова, я и добрался до больницы. И первый вопрос, который я задал Вере Петровне, был об этой самой пропавшей коже:

— Скажите, пожалуйста, врачи не могли ошибиться, когда оказывали Зорянкину первую помощь, в диагнозе… Извините, в характере ожогов?

Главврач уставилась на меня в гневном недоумении:

— Я сама его принимала. А в чем дело?

— А дело в том, что все свидетели утверждают, что глина на нижнем конусе все-таки была. И, следовательно…

— Ложь!

М-да. Хотел бы я верить, что это ложь. Ошибка врачей или ложь свидетелей? И кому, интересно, в таком случае поверит суд?

— Вот вам выписка из истории болезни, — протянула мне главврач лист бумаги.

Я окинул взглядом: написана от руки, четко, в конце выписки — подпись самой Веры Петровны и печать больницы. Все нормально. Нашел нужное место: «Ожоги обеих ног и правого бедра вызваны действием раскаленных газов, в результате чего кожный покров вздулся с обнажением мальпигиевого слоя и снялся вместе с одеждой пострадавшего…» Хм… Яснее ясного. И выходит теперь, что эта выписка — единственный аргумент в пользу версии истца. А против все остальное… И выходит, что права Вера Петровна: «Единственное вещественное доказательство истинной причины несчастного случая — кожа с моих ног…»

— Вы не заглянете к больному? — спросила Вера Петровна, протягивая мне пачку каких-то странных сигарет. — Сегодня утром во время обхода Зорянкин только и говорил о вас. Вы на него произвели впечатление. Берите, эстонские. Фильтр можно обрезать.

— Спасибо. — Я закурил — сладкая какая-то сигарета. — Как он себя чувствует?

— Зорянкин? — уточнила главврач. — А вы хотите, чтобы изменения наступили после первого же разговора с вами?

Я через силу выдавил улыбку — с этой Верой Петровной не соскучишься!

— Я распоряжусь, — сказала она, поизучав мою физиономию ироническим взглядом, — чтобы в гардеробе выделили для вас постоянный халат.

Намек я понял. И через пару минут был уже в палате — ординаторской.

Зорянкин моему приходу обрадовался — это было заметно хотя бы по тому, что, увидев меня в дверях, он сделал попытку приподняться на локтях.

— Лежите, лежите!

— Да надоедает, — слабо улыбнулся он. — Лежишь, лежишь… Перевязка как пытка, а все равно ждешь: разнообразие. Повезут в операционную, люди в коридоре…

Он стал рассказывать, как ему делают перевязки. А меня интересовали люди. Точнее — Кружилин.

— Я к вам из доменного. Познакомился с вашей бригадой, с Петром Алексеевичем… Давно у вас он был?

— Петр Алексеевич? — обрадовался Зорянкин. — Так вы с ним познакомились? Правда, симпатичный дядька?

Хм, симпатичный… Если с такой меркой подходить к подозреваемым, то половина преступников уйдет от наказания только потому, что у них симпатичный вид.

— Вы знаете, — продолжал Зорянкин, оживившись, — я ведь своим инженерством Петру Алексеевичу обязан. Пришел в цех сразу после десятого, мне еще и восемнадцати не было, а Петр Алексеевич говорит: «Учись на аппаратчика». Выучился, стал работать. А Петр Алексеевич говорит: «Учись дальше». Ну, я и поступил на заочное. Но разве на заочном выучишься? Учебно-консультационный пункт у нас при техникуме слабенький, а в город в институт ездить — далеко и дорого. Зарплата у аппаратчиков не очень большая, да и мама у меня… Но потом вдруг решился: перейду на дневной факультет. Петр Алексеевич поддержал: иди. А я возьми и завали на втором курсе математику. Двойка! Так расстроился, что и на пересдаче сумел получить только тройку. Прощай, стипендия! — рассмеялся, каким-то булькающим смехом — отвык, видно, смеяться за время болезни — Зорянкин. — Вернулся на завод: «Принимайте назад». А он на меня как напустится! «Мы, — говорит, — тебя от цеха на учебу направили — как смеешь? Будет тебе стипендия!» И вернул-таки в институт. И стипендии добился — письмо какое-то ректору с завода пришло, дали. Так я и стал инженером. А поработать-то и не пришлось — меньше года…

И замолк. В чем дело? А, опять «длинная история»? Опять июль и этот загадочный переход из проектно-конструкторского в ремонтный… Но главное я выяснил: с Кружилиным его связывают если не родственные, то не менее тесные узы. Понятно.

— А в больнице Петр Алексеевич вас навещал? — напомнил я ему о своем вопросе.

— Конечно! На прошлой неделе был, — обрадовался Зорянкин. — Да он, знаете… Ему ведь уже пятьдесят с хвостиком, а на обследование доноров, чтобы помочь мне, пришел чуть не первым. «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь. Это я Алешу проморгал, недосмотрел».

Я, видимо, выдал себя как-то: Зорянкин вдруг споткнулся на полуслове и умолк. А потом и вообще к стене отвернулся. Проговорился… Эх ты, Алексей Федорович! Водите вы меня с Верой Петровной за нос…

— Отдыхайте, — поднялся я со стула. — Дел у меня сегодня — выше головы.

— А вы зайдете еще? — Голос его даже задрожал от волнения. — Как у вас следствие идет?

— Пока никак. То есть, — быстро поправился я, — разговаривал с вашей бригадой, еще кое с кем… Идет, в общем, следствие.

И опять, прощаясь, я уловил в его глазах какой-то невысказанный вопрос. Но теперь я знал, о чем вопрос. О ком, точнее. И не вопрос, а панегирик: «Да вы отдаете себе отчет, на кого замахнулись?..»