Вот так номер! Вот тебе и главные свидетели… И не врут, не могут врать так искренне. Но если на суде они поддержат показания Кружилина… «Вернуть на доследование». Да, но ведь кто-то же одежду Зорянкина из медпункта украл! И история болезни… Нет, что-то тут «не тово».

Любаша моему приходу явно обрадовалась:

— Как хорошо, что вы пришли! Вы ко мне?

У нее это получилось так натурально: «Вы ко мне?»

— Не совсем. Я хочу осмотреть тумбочку. Можно?

Я прошел за ширму, присел перед аппаратом УВЧ. Осторожно, стараясь не скрипеть, открыл тумбочку… Украсть одежду было проще пареной репы.

Я оставил тумбочку в покое и выбрался из-за ширмы.

— Скажите, у вас кто-нибудь интересовался одеждой Зорянкина?

— Кроме его мамы… — Любаша запнулась и умоляюще посмотрела на меня. Что ее испугало? — Но она же сгоревшая.

— Вот именно — сгоревшая. Значит, любой, кто приходит к вам на прием, проходит за ширму, раздевается там…

— Ну да! А где мне еще осматривать больных?

— …и пока вы возитесь у стола, может полюбопытствовать, что хранится в тумбочке, и взять оттуда, что ему нужно. Дверца у тумбочки скрипит?

— Не знаю, — покраснела Любаша.

Ответила она уверенно, видимо, и в самом деле не обращала внимания, скрипит ли дверца у тумбочки. Я только что проверил — не скрипит, но почему она тогда покраснела?

Я пошел к вешалке — делать в медпункте больше нечего.

— А вы можете завтра?.. — повернулся я к Любаше, надевая пальто, и вдруг вспомнил, что потерялся. А, черт!

— Можно от вас позвонить в прокуратуру?

— Конечно, — обрадовалась Любаша. — Вы попросите город и назовите номер. А на коммутаторе наберут.

Длинные гудки. Неужели в нашей следовательской ни души? Ах, как нежелательно звонить Василию Николаевичу!

— Прокуратура.

Галочка?

— Алло, это я, — заторопился я, — Понимаешь, звоню с завода, исполняю, так сказать, служебный долг. Шеф у себя?

— Разумеется, у себя.

— Так ты ему передай, пожалуйста, что я на заводе. По делу Зорянкина.

Трубка молчит.

— Я тут с утра допрашивал свидетелей, — заторопился я, чтобы заполнить тишину в телефонной трубке, — потом уточнял кое-что в медпункте… Ты слышишь меня?

— Слышу.

— А сейчас я должен разыскать еще одного доменщика…

В трубке тишина. И я молчу. Почему молчу? Почему я ни разу не назвал Галочку по имени? Ведь она ждет!..

— Ты слышишь? Я опрошу свидетелей и вернусь в прокуратуру — писать постановление. Понимаешь?

Трубка молчит. Я поднял голову, встретился взглядом с Любашей… Ах, вот почему я ни разу не назвал Галочку по имени — Любаша каждое мое слово буквально впитывала!

— Так ты доложи, пожалуйста, Василию Николаевичу, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Хорошо?

И я, подождав секунду-другую и так и не дождавшись ответа, осторожно положил трубку на аппарат. Ну и молчи!

— Спасибо. Начальству доложено — можно продолжать работу. До свиданья.

— До свиданья, — тихо сказала Любаша, и страх в ее глазах сменился ожиданием. Странно…

Итак, акт в завкоме, выписка в больнице. Но сначала — доменщик. Последняя моя надежда… А если и, он поддержит показания Кружилина? Или — что вернее — скажет: «Не знаю»? А, кстати, как у них заваливается конус этой самой глиной?

Табельщица сказала:

— Петр Алексеевич нашел человека, которого вы разыскиваете.

— Петр Алексеевич?

— Да. Начальник смены Кружилин.

А, Кружилин! И здесь Кружилин!

— И кто этот человек?

— Рабочий шихтового двора Панкратов Андриян Власович, — с запинками и заглядывая в бумажку, ответила табельщица. — Но он будет с четырех — во вторую смену.

— Ясно.

Ясно, что и этот покажет то же самое, что и Кружилин.

— Что ему передать?

— Кому? Петру Алексеевичу?

— Андрияну Власовичу, — в тон мне подыграла табельщица — лет под пятьдесят, а кокетничает!

— Сам передам. Спасибо за помощь.

Что же теперь — за? Выписка из истории болезни… А против? Показания подозреваемого, двух… Да нет, чего там! Всех четырех свидетелей, акт о несчастном случае… Если бы не одежда… Кто ж ее украл?.. Дело можно считать проигранным, не начиная следствия. Да здравствует мудрый Андрей Всеволодович! Он все это предвидел? Понял, что в этом деле гарантирована круговая порука? А тогда, в августе, одежда Зорянкина наверняка была еще на месте — на верхней полочке белой тумбочки медпункта доменного цеха.