Да, на душе у меня было прескверно. И не только из-за Кружилина. Все время, пока я разговаривал с Верой Петровной и Зорянкиным, у меня не выходил из головы этот дурацкий разговор с Галочкой: «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит. «Ты слышишь?» А в трубке тишина…

В этом прескверном настроении я и приехал в прокуратуру.

В следовательской был один Волошевский.

— Привет, старик!

— Привет, юноша, — с любопытством уставился на меня Андрей Всеволодович. — Тобой тут усиленно интересовался Сидоренко. Велел, как объявишься, передать, чтоб немедленно явился на разговорчик.

— Ты серьезно? — обеспокоился я: что ему надо, моему шефу? Опять «разговорчик»?! И опять по делу Зорянкина? — Ты, старик, что-то сегодня в игривом настроении, а?

— В игривом? — улыбаясь, переспросил Волошевский. — Да вот сижу и размышляю: а не передадут ли на доследование твои хвосты» мне? Как-никак, а конец года, нехорошо, юноша, встречать Новый год с «хвостами», правильно? Много их там у тебя?

А, вот ты о чем! Не дает тебе покоя, Андрей Всеволодович, заявление Зорянкина… Что я думаю по этому поводу?

— Сам подчищу. Мои ведь «хвосты».

Улыбается. Ну что ж, улыбайся!

Я выгрузил из карманов бумаги: акт, выписку из истории болезни, записную книжку… Не густо. И тем не менее: «Это я Алешу проморгал…» Кому он, интересно, говорил об этом? Очевидно, вскоре после шестнадцатого… Но тогда почему это слышал Зорянкин? А, это он, наверное, сказал при переливании крови! «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь…»

— Зайцев? — услышал я голос Василия Николаевича. Как он приходит к нам! Так тихо… Даже вздрогнул при его голосе. — Тебе разве не передавали, что ты мне нужен?

Хмурый. Хоть бы не из-за меня!

Я изобразил жест, который должен был обозначать: не успел, Василий Николаевич!

— Здравствуй, Зайцев. — Левая бровь взлетела выше правой. — Или мы с тобой уже здоровались?

— Извините, Василий Николаевич. Не здоровались. Здравствуйте.

Мы расселись по привычным местам: шеф, полуразвалившись, на своем деревянном кресле, а я у окна на стуле.

— Ну-с, выкладывай, — приказал шеф.

— Да выкладывать-то нечего, Василий Николаевич.

Левая бровь круто изогнулась и поползла вверх. Секунду-две шеф сверлил меня недобрым взглядом, затем перегнулся и забрал у меня из рук акт о несчастном случае и выписку из истории болезни. Пробежал глазами и бросил на стол.

— Это все?

— Почему все? История болезни…

— Это документ, но не вещественное доказательство, — перебил меня шеф и забарабанил пальцами по столу. А на лице его появилась саркастическая улыбка. — Однако вещественное доказательство успели списать?

Я уставился на него в недоумении: откуда ему это известно?

— Уничтожили брезентовый костюм. Он, конечно, тоже важен, но главное — личная одежда Зорянкина. А ее, похоже, похитили.

Саркастическая улыбка погасла.

— Почему «похоже»?

— Во всяком случае, ее на месте не оказалось.

Левая бровь опять изогнулась вопросительным знаком.

— И что же ты думаешь делать?

— Искать, Василий Николаевич.

— И сколько же ты намерен ее искать?

Я пожал плечами: кому это ведомо? А шеф в ответ пальцами начал выстукивать какой-то марш. Что-то ему не нравится — это ясно как божий день. Но что именно?

— А может, тебе еще сутки дать на размышление?

— Хватит, — пробурчал я. — Над чем размышлять? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал.

Каждый мой вопрос и ответ на него шеф отстукал по столу четким ударом: так, так, так. А потом достал портсигар, закурил и повторил свой вопрос:

— И что же думаешь делать дальше?

Я опять удивленно посмотрел на него: что это с ним? Он же отлично знает, что я сейчас вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела. Тогда к чему этот странный вопрос о том, что я намерен делать дальше? Чего он вообще добивается от меня? Помощник прокурора Сидоренко, который всегда давит на нас: быстрей и жестче! Сидоренко, который, выступая на суде обвинителем, всегда требует максимальной меры наказания, сомневается в том, надо ли возбуждать уголовное дело по заявлению Зорянкина?! Ничего не понимаю…

— Вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела.

Несколько секунд Сидоренко в упор смотрел на меня, думая о чем-то своем, а потом вдруг заявил:

— Мне будет очень жаль, если четвертым лишним в этой самой следовательской окажешься именно ты.

Я посмотрел на него озадаченно. Нет, не шутит.

— Но это будет все же лучше, чем четвертый лишний Телегин, — сказал я, вымучив на своей физиономии беспечную улыбку.

— С Телегиным вопрос решен, — отрезал Василий Николаевич. — Не о Телегине речь идет, а о тебе.

— Как решен? Уже? — испугался я. — Этого еще не хватало! Был в нашей следовательской один настоящий следователь, и тот попал в лишние…

— Речь идет не о Телегине, а о тебе, — повторил Сидоренко раздраженно. — Вот, ознакомься.

И он бросил мне через стол лист бумаги. «Приказ. За неоднократные нарушения сроков ведения следствия…» Все ясно. У нас приказы не вывешиваются, а пускаются «по кругу» — под расписку, что ознакомлен.

— Расписаться?

— После Буркова, — сказал Василий Николаевич, отбирая у меня приказ, и только тут я сообразил, что он еще не подписан. А подписать его, судя по реплике шефа, должен сам прокурор, который сейчас был в санатории. У нас два язвенника — прокурор и Телегин. И вся разница в том, что прокурора лечат врачи, а Телегина — валерьянка.

— Когда намерен подчищать «хвосты»? — спросил шеф.

— Вот закончу следствие по заявлению Зорянкина…

— А ты думаешь, тебе позволят?

— Что? — не понял я.

— Бурков возвращается на следующей неделе.

— А-а…

Так вот откуда у Андрея Всеволодовича эта любопытствующая улыбочка! «А не передадут ли на доследование твои «хвосты» мне?..» Понятно…

— Спасибо, Василий Николаевич, за информацию. Учту.

— Учти, — забарабанил Сидоренко пальцами по портсигару. — Все учти. И помни: ты сейчас работаешь, как минер. Одна ошибка — и точка. Все понял?

— Все понял, Василий Николаевич. С Волошевским советоваться не нужно?

— Это дело твое. Твоей совести.

— Ясно. Можно идти?

— Иди.

Я вернулся в следовательскую. Там по-прежнему сидел один Волошевский, встретивший меня с прежней любопытствующей улыбочкой.

— И как разговорчик, юноша?

— Нормальный. А где Телегин?

Вот с кем бы мне сейчас посоветоваться не мешало!

Волошевский развел руками: тебе, мол, лучше знать, ты же его друг!

— Пошел, по-видимому, лечиться, — нараспев протянул Волошевский.

Понятно.

Я открыл стол, достал из ящика бланки, нашел нужный… «Постановление о возбуждении уголовного дела». Быстро заполнил его, все время ощущая на себе взгляд Волошевского. Еще один такой же бланк — копия Сидоренко, для прокурорского надзора. Еще одна подпись… Откуда все-таки Сидоренко знает, что «вещественные доказательства списали»? Догадался по моему унылому виду? Хм… «Все учти. И помни…» А ведь он прав, мой шеф: отступления для меня теперь уже нет. Отступление для меня теперь может быть только в разряд четвертых — лишних. И что я теперь должен делать? «Сдержать свое честное слово. Разве этого мало?» Вы правы, дорогая Вера Петровна: сдержать честное слово — это не так уж и мало.

Следующий бланк — «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». И достал из стола лист бумаги и попробовал сочинить черновик формулы постановления: «Следователь прокуратуры города Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевших место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения (ожоги второй степени), и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства…» И тут я опять застрял. И просидел над этой строкой довольно долго.

— Андрей, — пересилил я все-таки самого себя, — ты разговаривал с врачами «скорой»?

— Какой «скорой»? С какими врачами? — изобразил искренне-фальшивое недоумение мой коллега. — О чем ты, юноша?

— Я о Зорянкине.

— Ах, вот ты о чем! Конечно, разговаривал.

— Ну и что они говорили?

— А они не говорили. Они работали. Они спасали этого Зорянкина.

— И тем не менее в истории болезни написали, что Зорянкин получил ожоги не от керосина, а от газов.

— История, юноша, пишется пост фактум. А свидетели…

— А свидетели утверждают обратное.

— Не только свидетели, — усмехнулся Волошевский. — Тебе никогда не приходило в голову, что объективность суждения следователя должна базироваться не только на сути закона, но и на его духе?

— Что-то не очень улавливаю твою мудрую мысль.

— Объясню популярней. Представь себе ситуацию: милиция задерживает машину с кирпичом. Кирпич без сопроводительных документов, явно ворованный, да и сам задержанный не отрицает: «Взял на стройке». Украл? Украл. Статья девяностая, часть первая. Но познакомимся поближе с личностью задержанного: прораб строит многоквартирный дом. Работа у него в разгаре, а тут выясняется, что кончается кирпич. И получить его в ближайшее время не удастся. Простой рабочих? Явный. Что тогда делает прораб? Берет машину и едет на соседнюю, законсервированную стройку, на которой, однако, кирпича навалом. Нагружает машину, едет, и тут его задерживают: «Украл?» Украл. И не отпирается. А если на это преступление взглянуть с позиций общественного блага? Как там римляне говорили: салус попули…[5]

— Ах вот что ты подразумеваешь под духом закона!

Волошевский закурил, поразмышлял и спросил неожиданно добродушно:

— Так чем я тебе могу помочь?

Его вопрос застал меня врасплох.

— Да вот, Василий Николаевич посоветовал мне с тобой… — Тут я запнулся, потому что дальше шло слово «посоветоваться», и я закончил совсем уж нелепо: — Поразмышлять.

— Заявление Зорянкина?

— Угу.

— Сомневаюсь, — сардонически усмехнулся Волошевский, — чтобы, во-первых, Сидоренко тебе это советовал, а во-вторых, ты ведь уже подписал постановление о возбуждении дела — не поздновато ли ты решил со мной «поразмышлять»?

Это была правда. И я ответил:

— Да, пожалуй, ты прав.

Я посидел еще минут пять — куда пропала Галочка? — затем сложил все бланки и документы в папку, аккуратно связал тесемки и стал одеваться. А мой коллега, выпуская в воздух красивые колечки дыма, смотрел на мои сборы с такой всепонимающей, такой откровенно-насмешливой улыбкой!..

— Если Галочка появится, передай ей, пожалуйста, что я на комбинате.

— Пошел размышлять?

Василий Николаевич прочел постановление о возбуждении дела, посмотрел на меня озадаченно, хмыкнул что-то неопределенное, спрятал постановление в стол и спросил:

— Галочку видел?

— Нет. Не знаю, где она.

— Иди пообедай, — посоветовал Василий Николаевич. — Я уже составил ей компанию.

А!

— Что у вас с ней произошло?

— Да вроде бы ничего, Василий Николаевич.

Он посмотрел на меня испытующе, поморщился и махнул рукой на дверь:

— Иди.