Утром у Каланчи Галочка сделала еще одну попытку меня «образумить».

— Валя, ты сегодня будешь заниматься делом Зорянкина? — спросила она, глядя себе под ноги.

— Придется. А что?

— Я бы могла тебе помочь.

— Мне? В чем? — удивился я, уже догадываясь, к чему она клонит.

Галочка подняла на меня свои чудесные серые глаза — в них были горечь и тревога.

— Валька, не валяй дурака. Ты даже не представляешь, как далеко может завести тебя это дело.

— Меня? Но-о… — Я попробовал все перевести в шутку — ссориться с Галочкой мне не хотелось никак. Хватит вчерашнего. — Но разве мне по ночам снятся раздевающиеся девушки? — Я чувствовал, что на моей физиономии расплывается глупейшая улыбка. Меня, конечно, опять занесло. Будь ты!..

— Галочка, извини, ради бога, я не хотел… То есть…

Моя любимая круто повернулась и побежала вниз, к площади Памяти павших.

— Галочка!

Убежала. Эх, Галочка, Галочка… Боль ты моя и счастье мое. Я ведь только неловко пошутил. Глупо. Но если хоть сотая доля правды в том, что следствие поможет Зорянкину встать на ноги, разорвать это проклятое невротическое кольцо, неужели бы ты, Галочка, поступила иначе? М-да… Не поступила бы. Черт бы побрал эту этику! Я как следователь не должен был связывать себя честным словом! Ну и… Пусть наказывает.

На душе у меня было скверно. Только бы не впутался в эту историю Василий Николаевич! А если Галочка ему хотя бы намекнет, что у меня тут что-то не так… Нет, единственный выход — как можно быстрее подготовить самому все материалы к обвинительному заключению. А там посмотрим. Сейчас главное свидетели.

В доменном я начал с табельщицы:

— Выясните, пожалуйста, кто из рабочих принимал участие в ликвидации аварии шестнадцатого августа.

Табельщица вытаращила на меня глаза — пришлось показать удостоверение.

— Попробую, — не очень уверенно сказала она.

А я пошел в ремонтный.

— Воронский? — переспросил меня какой-то чумазый парень с рыжим чубом, выбивающимся из-под вязаной и тоже выпачканной рыжей ржавчиной шапочки. — Да вон, с редуктором возится.

Воронский оказался огромным детиной с маленькими хитроватыми глазками и мясистым носом. Я представился, он на секунду выпятил от изумления губы, а глазки его при этом заискрились хитростью еще больше.

— Да, помню, было такое. Как он там? Жив? — наклонился он ко мне. — Да перестань ты греметь! — заорал он на соседа, лупившего что есть силы молотком по листу железа. — Дай поговорить с человеком!

И мы поговорили. В середине разговора к нам подошел тот самый парень с рыжим чубом, тщательно обтер руку о ветошь и представился:

— Ветлугин. Нужен?

— Нужен.

Что же я выяснил из разговора со слесарями? Ветлугин точно помнит, что глина была — «Да я бы ни в жисть и не полез, если б не было!», Воронский точно помнит, что Кружилин спускался в межконусное пространство в ботинках — «Я ему еще хотел отдать свои валенки, а он отмахнулся — утону, мол, в сорок шестом размере!», и оба убеждены, что Зорянкин обгорел от керосина. Насчет газов у них, конечно, были сомнения, потому Ветлугин и отказался вначале лезть, но когда Кружилин достал из домны горелку…

— Ясно, ребята. Вы можете прийти завтра в прокуратуру?

— Завтра? — переспросил Ветлугин, тряхнув рыжим чубом. — А зачем?

— Протокол подписать. Повестку на освобождение от работы мы выпишем.

— Ну, если повестка… — расплылся в широкой улыбке Воронский.

— К десяти часам сможете?

— Придем, — заверил Воронский. — А как он там, наш поммастера? Не видел его?

— Видел.

— Плох, а? Говорят, чуть дуба не дал, — сокрушенно покачал он головой, а Ветлугин добавил:

— Хороший был инженер. Только псих малость.

Расстались мы друзьями. Парни с чувством пожали мне руку и завтра к десяти обещали привести с собой третьего члена бригады — Коренева.