Как я мог забыть про такой день!..

— Галочка, можно тебя поцеловать?

— Не сходи с ума — люди кругом! — возмутилась Галочка и подставила для поцелуя ладошку.

— Но как я мог забыть? Стоял у кассы, вспоминал, как мы с тобой возвращались из театра… А вот что это было сегодня… То есть не сегодня, а четыре года назад… Знаешь, у меня, наверное, склероз.

— Это точно, — рассмеялась Галочка. Но вдруг притихла и покачала головой: — Ты заработался, Валька. Ты знаешь, что стал разговаривать во сне?

— Разговаривать во сне? Что же я говорю?

Галочка улыбалась — недоверчиво, смущенно и трогательно одновременно.

— Ты мне объясняешься, Валька.

— Да ну? Ну, это, разумеется, не склероз!

И я, не обращая внимания на прохожих, обнял ее и поцеловал. Не в ладошку и не в щечку, а как полагается. Так, что Галочка задохнулась, а я выронил сетку с продуктами на тротуар. Как бутылку не разбил!

— Почему ты утром не сказала, что у нас с тобой такой необыкновенный день! Я бы послал к черту и Василия Николаевича, и этого-того… Всех, в общем!

— Ну, понесло, — рассмеялась Галочка и быстро закрыла мне рот ладошкой. Я осторожно снял с ладошки перчатку — ладошка была теплой и пахла духами. А потом стал целовать — каждый пальчик в отдельности:

— Этот пальчик — дедушка, этот пальчик — бабушка…

— Хм, — сказала Галочка, однако ладошку не отобрала, пока я не добрался до последнего — до мизинца:

— А это наш малыш, зовут его… Как мы его назовем, Галочка?

— Господи, — сказала она со вздохом. — Какой ты все-таки дурак, Валька.

В ее голосе я уловил грустные нотки. И тут же почувствовал, что Галочка крепче сжала мой локоть, повернулся, и она уткнулась мне головой в грудь.

— Валька, я замерзла. Пойдем домой.

— Вот балда! — выругал я себя. — Побежали?

И мы побежали. Вниз по Нагорной, к длинному белому дому довоенного образца, где нас ждала теплая комната, горячий чай и пушистый плед, под которым так любит нежиться Галочка.

Галочка и в самом деле замерзла. Я прикоснулся к ней, уже в комнате, а щеки у нее холодные-прехолодные!

— Что же ты молчала? — ужаснулся я. — Сейчас я тебя напою чаем…

Я помог ей снять пальто, стянул сапожки… Через минуту Галочка уже на кровати, и я укутывал ее пледом.

— Чай? А может, сушняка для начала?

Галочка улыбнулась.

— Есть, ваше величество!

Я подвинул к кровати стул, разостлал газету, выложил из сетки колбасу, батон, масло… Где нож? Ага, на подоконнике. И штопор там же.

Я извлек пробку и налил по полстакана.

— Бутерброд с колбасой, ваше величество?

— Колбасу без бутерброда, ваше сиятельство, — сказала Галочка.

— Есть колбасу без бутерброда! Да здравствует… А что «да здравствует», Галочка?

Мы выпили без тоста. Да и зачем тост? Потом мы выпили с тостом — «Да здравствует солнце!» И я пошел на кухню поставить чай.

Поздоровался с соседом, который в одиночестве, сам с собой, играл в шахматы, сказал ему, что похолодало сегодня, на что он заявил, что, наоборот, сегодня потеплело, затем я зажег керогаз, набрал в чайник воды из-под крана, поставил на огонь, еще раз сказал соседу, что сегодня чертовски похолодало…

Галочка меня ждала… И все было так хорошо, что лучше, наверное, и не бывает.

А потом сосед постучал в дверь: «Чай закипел!»

— Не ходи, — прошептала Галочка на ухо. И я не пошел.

— А ты знаешь, Галочка, я все помню. Четыре года! Я все, все помню, — сказал я ей тоже на ухо и тоже шепотом. Но Галочке это почему-то не понравилось, и она слегка стукнула меня по спине.

— А почему?

— Нашел что вспоминать, — сказала Галочка сердитым шепотом. И я вспоминать не стал. Хотя так и не понял, почему ей не нравится вспоминать об этом. Но я не хотел портить настроение моей любимой в такой торжественный день. Хм, торжественный… «За это дело получишь выговор». Считай, получил — завтра объявит. Но выговор можно пережить. Не первый и не последний. А вот что я буду делать с зорянкинским заявлением? Искать долго, упорно… Черт меня дернул с честным словом! Если Василий Николаевич узнает, что я связал себя обязательством… «За это дело получишь выговор». А у Галочки на этот счет уже твердое мнение: «Ты неудачник. Василий Николаевич поручает тебе дела, за которые не берется ни один настоящий следователь». Отсюда логический вывод: я не следователь, а олух царя небесного. А может, она права? Такую ляпнуть глупость! «Вот вам мое честное слово…»

— Галочка, а может, принести чай?

— Хм… — сказала Галочка, и я тотчас расшифровал: лежи, зачем мне чай, когда под боком ты? Галочка, Галочка… Какие у тебя нежные, мягкие волосы! Возьмешь в руку — как вода. Струится по ладони теплая-теплая вода. А брови — жесткие. Колючие. Особенно, когда трогаешь их губами…

— М-м… — сказала Галочка, и я тотчас перевел: не щекочи. И вообще подальше со своими губами от моих ресниц, потому как они подкрашены тушью.

И вдруг я решился: какие у меня могут быть секреты от моей любимой?

— Галочка, я влип в такую историю!

И я все рассказал по порядку: про заявление Зорянкина, про аварию на домне, про Веру Петровну, невротическое кольцо и честное слово. Сначала Галочка слушала мою исповедь с закрытыми глазами, потом открыла их, нашла на подоконнике свои очки, посмотрела на меня с изумлением, с недоумением…

— Ты с ума сошел! — ахнула Галочка, вникнув в ситуацию. — Ложное следствие!

— Но почему ложное, Галочка? Я же должен расследовать заявление, оформить как полагается…

— Это уже все до тебя сделал Андрей Всеволодович!

— Ну и что! Дело можно возбудить вновь.

— Дело о хищении кожи?

— Ну зачем ты так, Галочка? Кожа — это… Ну, ты сама ведь все понимаешь. Когда у человека такой невроз… Я найду одежду… Кожа — это блеф.

— Какой блеф? В заявлении истца что написано? И ты будешь по этому блефу допрашивать людей, предъявлять обвинение?

— Да при чем тут блеф? Нарушение правил техники безопасности было?

— Андрей Всеволодович считает, что не было.

— Ну, это он так считает…

— А ты нет? Ты себя считаешь умнее его? И при чем тут авария, когда ты должен искать кожу? — наседала на меня Галочка. Теперь она уже не лежала, а сидела, и я смотрел на нее снизу вверх. — Ты ведь дал честное слово искать ее всерьез?

— М-м… — Черт бы побрал эту Веру Петровну! — Но понимаешь, Галочка, когда я Зорянкину сказал, что будет следствие, что я буду… Понимаешь, он прямо ожил!

— Какое это имеет значение? Ты не имеешь права заниматься этим делом!

— Как какое? — удивился я. — Человек, может, только этим теперь и живет…

— Не городи ерунды! Это в тебе заговорило твое дурацкое самолюбие. Дал, видите ли, честное слово! Его же у тебя вытянули, это честное слово. Это же шантаж на почве себя… самолюбия. И какое вообще может быть честное слово, когда речь идет о нарушении законности?

— Какое нарушение законности? — теперь уже возмутился я. Чего-чего, а законы я, слава богу, знаю. — В чем ты видишь нарушение законности?

— Нет, Валька, тебя не переспоришь. — Галочка запустила руки в мою шевелюру, притянула к себе. — О боже, почему ты у меня такой непутевый?

Что-то в ее голосе мне не понравилось, и я из ее рук высвободился.

— Что ты задумала, Галочка?

— Что, что! — фыркнула Галочка. — У тебя не хватает мужества даже на объяснение с Василием Николаевичем.

Я понял: она решила сама рассказать ему о моем честном слове. И об остальном — тоже. Она давно уже грозится, как она говорит, объясниться с нашим шефом по поводу моей персоны начистоту. А теперь такой предлог!..

— Послушай, Галочка, есть вещи… Как бы тебе сказать? Тут такая сложная история… Не могу я сейчас объясняться с Сидоренко. Пока сам во всем не разберусь как следует — не могу. Ты же знаешь, как Сидоренко иногда рубит сплеча. Виновен — к стенке! А как уж там он виновен, и виновен ли вообще — пусть суд решает. А тут такое дело… Может, у Зорянкина и в самом деле жизнь висит на волоске?

— Не выдумывай! Дал это дурацкое слово, а теперь не знаешь, как быть. Вот и все твои сложности, — фыркнула опять Галочка. — Сам выпутывайся, раз такой дурак.

Она вдруг отшвырнула плед и спрыгнула с кровати на пол.

— Отвернись!

Отвернись? Я бросился к ней, попытался ее обнять…

— Не трогай меня!

Я опустился перед Галочкой на колени, привлек к себе… Я видеть ее не мог такой злой и… такой родной.

— Галочка, не уходи, прошу тебя. Годовщина ведь, Галочка. Помнишь, как ты пришла ко мне первый раз?

— Который час? — спросила Галочка, глядя поверх меня на дверь.

— Который час? — Я чуть не попался: ей нужно, чтобы я посмотрел на часы, разомкнул руки. — У тебя ведь часы на руке.

— Который час? — повторила она ледяным голосом.

— Полдесятого, — ответил я наобум. — Ты замерзла, Галочка? Тебе принести чаю?

— Да, я замерзла стоять в такой идиотской позе. Принеси.

— А ты не уйдешь? Дай честное слово.

— Отпусти меня.

Пришлось отпустить. Она постояла еще секунду-две, а потом повернулась к кровати и забралась под плед. А я постоял немного, не зная, что делать, и пошел на кухню. Заварил чай, сполоснул стаканы… Вернувшись, увидел, что Галочка лежит на спине, заложив руки под голову. В очках. А это плохой признак.

— Галочка, что ты задумала?

Вопрос у меня вырвался сам собой. Такой вид у нее, что… Кошки на душе скребут.

— Ты знаешь, что сегодня в ДК идет Бергман?

— Бергман? — переспросил я, соображая, как отвертеться от Бергмана с его «Земляничной поляной». Как мне не хотелось идти сейчас в кино — кто бы знал! — Давай лучше завтра сходим на Бергмана, а? Сегодня такой вечер… Помнишь, как мы вернулись из театра? Снег шел…

— Оставь меня со своими идиотскими воспоминаниями!

За чаем Галочка немного отошла. А я болтал, болтал… О чем я только не болтал! Вдруг вспомнил о «длинной истории» Зорянкина… Почему все-таки ему снятся обнаженные девушки? В июле.

— Галочка, а какая погода была в июле, не помнишь?

И тут же испугался своего вопроса: как узнает, что и июльская погода имеет отношение к заявлению Зорянкина!

— Знаешь, — попробовал я переменить тему разговора, — а Василий Николаевич мне за это дело пообещал вкатить выговор…

И осекся: переменил, называется, тему!

— Который уж по счету? — усмехнулась Галочка, нехорошо так усмехнулась, у меня душа в пятки ушла.

— Галочка, а какой мы с тобой в тот вечер смотрели спектакль? Не помнишь?

Не помнит. И я не помню. А вот что было потом, после спектакля, я помню так отчетливо, как будто это случилось не четыре года назад, а на прошлой неделе…

Из театра мы возвращались в такой же мягкий и густой снегопад, как и в первый день, когда сбежали с занятий в кино. И как тогда, в первый раз, она сказала:

— Ну вот, мы и пришли домой.

Но на этот раз в ее словах мне почудился совсем другой смысл, и я каким-то чужим, мгновенно пересохшим от волнения голосом сказал:

— Может, зайдем ко мне? У меня есть банка растворимого кофе.

Она стояла передо мной с опущенной головой и постукивала сапожками носок о носок.

— Ну, раз есть растворимый кофе… — рассмеялась она коротким, каким-то ненатуральным смехом.

Я пошел вперед. В подъезде было темно, и я зажег спичку.

— Осторожно, вниз три ступеньки.

Она ничего не ответила.

Я открыл дверь ключом и пропустил ее вперед. В прихожей стояли желтые сумерки — от уличных фонарей. И в комнате — тоже.

Я потянулся к выключателю, но она меня остановила:

— Не надо.

И отдала мне пальто с шапочкой.

Пока я вешал ее пальто и свое, она прошла в комнату и остановилась перед столом, заваленным книгами и остатками обеда.

— Не надо, — повторила она, когда я вошел и опять потянулся к выключателю.

Я не знал, что делать, у меня не было раньше женщины, и она, поняв это, сама пришла мне на помощь.

Я почти ничего не помню из той, первой нашей ночи. Только потом я уже сообразил, что был у нее не первым. Но это, наверное, было к лучшему, она по крайней мере знала, чего хочет. Именно с той, первой ночи я и оказался в ее подчинении и выполнял все, что она хотела и требовала.

Самое удивительное, что мы ни разу не произнесли слово «любовь». Это оказалось ненужным, все было ясно и без слов. Она знала, что я влюблен в нее по уши, да она при желании могла влюбить в себя пол-института, а я тоже знал, что она меня любит. Но за что? Это всегда мучило меня, и мучает до сих пор. Но, может быть, в этом «за что» и кроется ответ на второй вопрос: почему мы до сих пор не женаты?

— Галочка!

Ну что ж, поверим, что Галочка спит. И заберемся в постель осторожно-осторожно, чтобы ее не разбудить.