Кружилина я нашел на доменном дворе. Мне указали на худощавого человека в суконной куртке, стоявшего невдалеке от летки и наблюдавшего через щиток с синим стеклом за выпуском чугуна.

— Следователь? — удивился Кружилин, и его скуластое с живыми карими глазами лицо расплылось в улыбке. — Кажется, я кур не воровал.

— Я по поводу аварии шестнадцатого августа.

— Шестнадцатого августа? — нахмурился он, и поперек его лба пролегли две глубокие борозды. Через несколько секунд борозды разгладились. — Убей бог — не помню, что произошло шестнадцатого августа!

— Неужели так много аварий? — удивился я.

Кружилин со вздохом развел руками:

— Бывает. По совести говоря, наш цех давным-давно надо закрыть — все настолько устарело… Беда просто.

Мы прошли в конторку.

— Но мы уклонились. Шестнадцатого августа, — напомнил я ему, — у вас в домне обгорел поммастера Зорянкин.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Кружилин, и по его лицу пробежала болезненная гримаса. — Это страшный случай, поверьте мне, — торопливо заговорил он, — мы, цехком и комсомольская организация, сделали все возможное…

— Это я знаю. Меня интересует другое, — перебил я его. — Что нужно сделать перед тем, как начинать аварийные работы в межконусном пространстве?

— Что? Ну, прежде всего снять давление. — Кружилин запнулся, и поперек его лба опять пролегли две глубокие борозды. — Затем нижний конус необходимо завалить глиной. — Он на секунду задумался. — Все. Меры необходимые и достаточные.

— А кто несет ответственность за безопасность при аварийных работах?

— Начальник смены, — быстро и с готовностью ответил Кружилин. — Ну и начальник цеха, конечно. Но персональную ответственность — начальник смены.

— В тот день вы были начальником смены?

— Я, — подтвердил, ни секунды не колеблясь, Кружилин.

Меня удивил его спокойный тон: неужели он не понимает, что должен отвечать за ожоги Зорянкина?

— По заключению врачей, это зафиксировано в истории болезни, ожоги Зорянкину причинили колошниковые газы, прорвавшиеся сквозь конус. А как свидетельствует сам потерпевший, глины на нижнем конусе не было ни грамма. То есть налицо грубое нарушение правил техники безопасности, карающееся по Уголовному кодексу статьей сто сороковой, частью второй. Это серьезное преступление.

На лице Кружилин а не дрогнул ни один мускул. Он слушал меня доброжелательно, с явным интересом и вниманием, словно речь шла не о нем самом, а о каком-то незнакомом для него человеке.

— Вам понятны подозрения, падающие на вас? — спросил я его в некотором удивлении: глухой он, что ли? Или все пропустил мимо ушей?

— Понятны, — быстро и с готовностью ответил он, но по его голосу я понял, что ни черта они ему не понятны.

— Хорошо. Попробуем сформулировать все дело иначе. Шестнадцатого августа при ликвидации аварии на доменной печи вы, как начальник смены, чтобы не создавать опасного положения в мартеновском и других цехах, которые работают на доменном газе, допустили работы в межконусном пространстве, не сняв давления колошниковых газов.

— Давление? — оживился он: это слово ему было знакомо и понятно. И вдруг так же неожиданно и быстро погрустнел: — Давление я снял лично. Не до нуля, конечно, но…

— Что «но»?

— Но мне уже влетело за это, — торопливо досказал он свою мысль.

— От кого?

— От начальника цеха. Но вы его тоже поймите, — заторопился Кружилин. — Ведь колошниковые газы идут и в мартены, и в нагревательные печи! Это ж не шутка — остановить домну!

— Он наказал вас за то, что вы не сняли давление до нуля?

— Нет, наоборот! Он меня отругал за то, что я слишком много снял. Я поставил под угрозу мартены…

— И жизнь бензорезчика.

— Как? Я вас не понял, — удивился Кружилин. — Давление в пять десятых совершенно безопасно, это только для поддержания плавки… Чтоб не закозлить.

— Вы ведь не завалили нижний конус глиной! — повторил я, чувствуя, как во мне закипает раздражение.

— Что? — подскочил Кружилин. — Не завалили? Но я сам опускался в межконусное пространство — глина там была.

— Когда опускались?

— Ну… После того как обгорел Алеша.

— А, после того…

— Нет, нет! — заторопился Кружилин. — Вы меня неправильно поняли. Когда я поднялся на завалочную площадку, там я застал одного слесаря и бензорезчика… Фамилию вот забыл. Они мне и сказали, что Алеша обгорел. Что делать? Я хотел было бежать в медпункт, я ведь хорошо знаю парня, он же у меня… А, да что там говорить! А тут считанные минуты в запасе. Если аварию в эти минуты не ликвидировать, печь выйдет из режима… А может, и закозлит. Температура-то падает!

— Так. Но…

— И в медпункт я не побежал. Я понимаю: плохо поступил. Но знаете, когда на одной чашке весов… — Он изобразил чаши весов ладонями… — на одной чашке здоровье одного, даже очень близкого тебе человека, а на другой весь завод!..

«Очень близкого тебе человека…» — отметил я машинально и вдруг понял, почему в ответ на вопрос: «Ну и кто же все-таки, по-вашему, Алексей Федорович, мог похитить вашу кожу?» Зорянкин отрезал так решительно: «Нет!»

— И что же вы сделали?

— Что сделал? — оживился Кружилин. — Я объяснил слесарю и бензорезчику… Как его?

— Ветлугин.

— Ага. Правильно. Гена Ветлугин. Я ему все объяснил, а он мне говорит: «Горелка в домне». Что мне оставалось делать? Я ему тогда говорю: «Помоги спуститься».

— И вы спустились?

— А что было делать? Тут дорога каждая минута — печь-то едва дышала.

— Вы опустились без кислородной маски?

— Нет, почему же, без маски в домну спускаться нельзя. Запрещено.

— Но маска была одна…

— Одна. А что делать? Алеша ее, конечно, облил керосином. А что было делать? Обтер как мог…

— Вы спускались в валенках?

— В валенках? — переспросил он, задумавшись на секунду. Встрепенулся: — Извините… Нет, за валенками бежать было некогда. Как был — так и спустился.

— В туфлях?

— В ботинках.

Я с трудом верил — бред какой-то! После того как обгорел Зорянкин, лезть в домну в ботинках, брать в рот мундштук, облитый керосином… Не говоря уже о прочем.

— Времени было очень мало, — сокрушался Кружилин. — Поздно мы заметили утечку газа. Поздно.

— Значит, вы спустились в ботинках… А где нашли горелку?

Я все никак не мог поверить, что он действительно спускался. Но и врать так естественно… Да и зачем ему врать? Там же были люди, я в два счета все проверю. Но неужели все так и было?

— Горелку? — задумчиво протянул Кружилин. — А там и нашел…

По тону я догадался, что не помнит он про горелку. А должен помнить, раз спускался.

— А точнее?

Кружилин задумался, опять поперек его лба залегли глубокие борозды.

— А! — вспомнил он. — Холера ее забери, — покрутил он головой, улыбаясь. — Я ищу ее в земле, даже ковырять стал глину… А потом поднял голову, а она висит на штоке. Аккурат вентилем за чеку зацепилась. Видать, шланги с нее потому и сошли, чека-то длинная, конец торчал, вот Алеша и зацепился, — объяснил он.

— Значит, вы утверждаете, что глина в межконусном пространстве все же была?

Да и чего другого я мог от него ожидать? Не станет же он утверждать, что глины не было!

— Конечно, была. А то как же?

— И это могут подтвердить Ветлугин… ну и слесарь, который оставался на площадке?

— Конечно, могут! — с жаром воскликнул Кружилин. — Гена ведь после меня, после того как я нашел ему горелку, сам полез и чеку отрезал. Все очень хорошо сделали. Слесарь потом… ну, Гена Ветлугин, тоже лазил туда, в межконусное… Чеку менял. Все сделали за двадцать минут.

М-да… Если все обстояло именно так и это подтвердят слесари… Значит, Зорянкину примерещилось, что… «А насчет глины… Конечно, обязательно. В акте и указано, что конус засыпан глиной». — «А на самом деле?» — «Ни грамма». — «А кто может это подтвердить?» А выходит, что подтвердить не может никто.

Но не будем торопиться с выводами.

— Значит, на площадке оставались Ветлугин и Воронский… Сколько прошло времени между тем, как вытащили из межконусного пространства Зорянкина, и вашим появлением на площадке?

— Дак кто его знает… — развел он руками виновато. — Ну… минут, может, десять. — И пытливо посмотрел на меня: а что, мол? Опять что-то не так?

Десять минут… За это время можно сделать что угодно. В том числе и нижний конус завалить глиной. Но знали ли они, что Зорянкин обгорел от газов? Конечно, он кричал про ноги, а горел-то при этом как факел — керосин… Чепуха какая-то. Словно по нотам все разыграно: сначала сожгли человека, потом, заметая следы, похитили и последнее вещественное доказательство — одежду… До чего все стройно, логично!

— Скажите, пожалуйста, — обратился я к Кружилину, который по-прежнему смотрел на меня доброжелательно и с готовностью помочь. — Когда вы забирали из медпункта одежду Зорянкина… Был такой факт?

— Был, — тотчас без колебаний подтвердил Кружилин. — Спецкостюмы брал со склада я — вернуть надо было, инвентаризация, кладовщик увольнялся.

— Вы взяли всю одежду Зорянкина?

— Зачем же? Спецкостюм был отдельно, я его и взял.

— Кто при этом присутствовал?

— Да Любаша была… Ну, фельдшерица. Она мне и показала, где взять: в тумбочке. За ширмой.

А что говорит Любаша? «Сам брал. Я показала ему, где…» В общем, совпадает. Однако: «Одежда лежала отдельно от спецкостюма?» — «Да-а… То есть… Не помню…» Может, Любаша забыла — все, конечно, может быть, три с половиной месяца прошло.

— А где этот костюм? Тот, который вы взяли в медпункте?

— А? Сейчас выясним, — с готовностью бросился к телефону Кружилин и стал кому-то звонить и что-то выяснять.

А я тем временем вынул записную книжку и стал записывать, что надо внести в протоколы допросов Зорянкина и Кружилина. И Любаши. Материала набралось уже довольно много — не стоило полагаться на память. Стал записывать…

— Как так? — услышал я растерянный голос Кружилина и чуть не рассмеялся: сейчас он мне выложит, что костюм тю-тю!

— Списали, — развел руками Кружилин. — Обгоревший, говорят, в керосине, куда его?

Я с трудом сдержал улыбку: что за дело! Даже «спецуху» списали!

— Вы в медпункте бываете часто?

— Это — да. Гайморит у меня.

— Что вы делали, когда брали спецовку? В медпункте.

— Как что? Принял УВЧ, потом открыл тумбочку, забрал…

— За ширмой? Любаши не было?

— Ага, за ширмой. А Любаши не было, — подтвердил Кружилин. Неужели он не понимает, что говорит?

— Вместе с одеждой?

— Одежда? — задумался Кружилин. — Не, она лежала наверху.

— Тогда когда и как вы ее взяли оттуда?

— Чего взял? — удивился Кружилин. — Спецкостюм?

Такая наивность!

— А, бросьте вы прикидываться! — не выдержал все-таки я. — Имейте хоть мужество быть честным. Отправили человека чуть не на смерть, а теперь… Выкручиваетесь.

Кружилин поднялся со стула. Опустил голову, покивал ею, соглашаясь со мной, потом вскинулся и, глядя в упор, заявил:

— Даю вам честное слово коммуниста — я ни в чем не виноват.

Хм… Честное слово коммуниста — это, конечно, веско, но к делу не пришьешь. А факты говорят о другом.

Я был страшно зол: что за дьявол, признал себя, по сути дела, виноватым, все признал — где лежала одежда, знал, за ширмой сидел… И вот, на тебе: «Даю честное слово коммуниста». Однако, с другой стороны… Все так гладко, все так закономерно… А ведь он бывает в больнице — близкий ведь человек! Правильно: откуда ему иначе знать, что будет искать следователь? А Зорянкин, надо полагать, догадывается, кто украл его одежду, иначе почему он с таким упорством отрицает вину Кружилина? Все понятно, близкий человек, родственник, возможно… Водят меня за нос, черт побери!