Глава 8. Цена свободы

Глава 8. Цена свободы

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму. Эта мысль пришла настолько ясно, что всё остальное в кабинете Флавии на несколько мгновений потеряло значение. Чёрная папка, раскрытая в руках Эрвина, стол главы Палаты, Левена у двери, бледный утренний свет за высокими окнами — всё осталось на своих местах, но внимание упорно возвращалось к человеку рядом.

Эрвин продолжал смотреть на последний лист. Я уже успела понять: когда он действительно потрясён, он становится не громче, а тише. Будто все эмоции, которые другой человек выплеснул бы в жестах или словах, он собирал внутрь, чтобы сначала разобраться с ними сам. Мне не нравилось это молчание.

Потому что я слишком хорошо знала, какое решение он сейчас способен принять.

— Нет, — сказала я.

Эрвин поднял глаза.

— Что именно?

— Всё, что вы сейчас придумали.

— Вы не знаете, что я придумал.

— Знаю достаточно.

Флавия осталась за столом, но взгляд её стал внимательнее. Я подошла к Эрвину и закрыла папку. Он позволил.

— Вы не будете сейчас отказываться от союза.

— Несколько минут назад вы утверждали, что право отказа должно принадлежать каждому.

— Принадлежать. Не использоваться в состоянии, когда человеку только что объяснили, что вся его семейная история держалась на манипуляции.

— Я вполне способен принимать решения.

— Не спорю. Именно поэтому предлагаю принять одно разумное: ничего не делать ближайшие несколько часов.

— А потом?

— Потом мы найдём другой выход.

— Какой?

— Не знаю.

— Сольвейг.

— Что?

— Вы пять минут назад объясняли Флавии, что нельзя требовать от человека пожертвовать жизнью ради функции государства.

— Да.

— А теперь предлагаете мне сохранить эту функцию ценой вашего выбора.

— Нет. Я предлагаю не превращать мою свободу в причину вашей потери.

Эрвин медленно положил чёрную папку на стол.

— В этом и проблема.

— Какая?

— Вы уже считаете моей потерей то, что никогда не должно было принадлежать мне на таких условиях.

Я замолчала. Флавия тоже ничего не сказала.

— Высшая форма ваша, — возразила я. — Вы обращались в неё с девятнадцати лет.

— Потому что система поддерживала линию.

— Это не делает её менее вашей.

— Делает, если условием является женщина, которая обязана согласиться стать частью рода.

— Я не обязана.

— Теперь мы это знаем.

— Тогда и вопрос решён.

— Нет.

Он говорил спокойно, но я впервые почувствовала, что спорить будет трудно не потому, что у него есть власть или привычка добиваться своего. Потому что он уже определил для себя границу.

— Если вы добровольно когда-нибудь захотите быть со мной, — продолжил Эрвин, — это должно происходить отдельно от этой папки.

Я не сразу нашлась с ответом. Фраза коснулась слишком близко к тому, о чём мы оба старательно не говорили после Старого дома.

— Мы сейчас обсуждаем не нас.

— Именно нас. Система сделала всё, чтобы разделить эти два вопроса было невозможно.

— Тогда давайте разделим сами.

— Я и собираюсь.

— Ценой Высшего Обращения?

— Если потребуется.

Я резко отвернулась к Флавии.

— Можно просто уехать?

Она, кажется, не ожидала вопроса.

— Куда?

— Из столицы. Из Империи. Не знаю. Туда, где Центральный Реестр не сможет завершить ничего без нас.

Эрвин произнёс:

— Нет.

Я повернулась.

— Я спрашивала не вас.

— Всё равно нет.

— Это очень напоминает того Эрвина, с которым я познакомилась вчера утром.

— Тогда я формулирую иначе. Вы можете уехать куда угодно, если сами этого хотите. Я не буду уезжать, чтобы сохранить ложную привилегию.

— А если я хочу уехать именно потому, что не позволю вам потерять часть себя из-за меня?

— Тогда я отказываюсь принимать эту причину.

— Вы не можете выбирать мои причины.

— Но могу выбирать свои действия.

Я сжала пальцы.

— Прекрасно. Теперь мы оба научились пользоваться моими аргументами.

— Они оказались полезными.

— Невыносимый человек.

— Пока ещё ваш жених.

— На семь дней.

— Помню.

Флавия тихо сказала:

— Если вам поможет, физический отъезд ничего не решит.

Мы одновременно посмотрели на неё.

— Почему? — спросила я.

— Предварительное сочетание уже существует в центральной структуре. Пока никто из вас не регистрирует окончательный отказ, оно остаётся незавершённым. Расстояние не уничтожит запись.

— А если просто ничего не делать?

— Эрвин сохранит поддержку до тех пор, пока действует незавершённая линия.

Я почувствовала облегчение. Ненадолго.

— Тогда вообще не нужно решать сегодня.

— Теоретически, — сказала Флавия.

— Это слово мне не нравится.

— И правильно. Статус нельзя оставлять незавершённым бесконечно. В обычном случае Палата через некоторое время потребует либо подтверждение, либо официальное прекращение.

— Через сколько?

Флавия замешкалась. Эрвин заметил.

— Что?

— В вашем случае срок может оказаться короче.

— Насколько?

— Я проверю.

— Вы глава Палаты.

— И поэтому предпочитаю проверить документ, а не угадывать.

Я невольно посмотрела на Эрвина.

— Кажется, это заразно.

— Что?

— Признание отсутствия ответа.

Флавия едва заметно улыбнулась.

— После знакомства с вами в Палате вообще придётся пересмотреть профессиональные привычки.

Я не ответила. Слишком многое сейчас зависело от вещей, которые несколько дней назад я сочла бы невозможными даже для плохого сна.

— Значит, пока ничего не делаем, — сказала я.

Эрвин покачал головой.

— Я ничего не обещал.

— Эрвин.

— Сольвейг.

— Не копируйте меня.

— Это моё имя вы произнесли первой.

Я сердито посмотрела на него. И увидела то, чего не ожидала. Он вовсе не собирался немедленно бросаться к ближайшему чиновнику и отказываться от Высшей формы. Он думал. По-настоящему.

— Хорошо, — сказала я. — Что вы хотите сделать?

— Узнать точную юридическую процедуру отказа.

— Зачем?

— Чтобы понимать последствия.

— И только?

— И только.

— Поклянитесь.

Он поднял бровь.

— Чем?

— Не знаю. У драконов наверняка есть что-нибудь особенно торжественное.

— Есть.

— Даже не рассказывайте. Просто пообещайте, что не подпишете ничего без разговора со мной.

Эрвин посмотрел очень серьёзно.

— Обещаю.

Напряжение немного отпустило. Совсем немного. Флавия поднялась.

— Тогда нам придётся идти в Совет.

Я повернулась к ней.

— Зачем?

— Родовая поддержка Кастенов относится не только к Палате. Это одна из древних привилегий великого дома. Любое изменение должно регистрироваться на заседании Совета.

— Сегодня?

— Если лорд Кастен хочет получить полную информацию — да.

Эрвин уже взял папку.

— Хочу.

Я взглянула на него.

— Только информацию.

— Я помню обещание.

— Запомните хорошо.

— Удивительно, как быстро вы вошли в роль невесты.

— Ещё одно слово, и останется шесть дней.

Уголок его рта приподнялся.

— Угроза расторжением?

— Напоминание о сроке.

Флавия обошла стол.

— Совет собирается через сорок минут. Я предупрежу, что вопрос срочный.

— Вы придёте? — спросил Эрвин.

— Разумеется.

— На чьей стороне?

Флавия остановилась.

— У этого вопроса больше нет двух сторон.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Она посмотрела на меня.

— Госпожа Эсмар хочет вернуть людям реальное право выбора. Вы хотите понять, принадлежит ли ваша сила вам или системе. Я хочу не допустить разрушения защитных функций Империи. Если нам повезёт, решение удовлетворит всех троих.

— А если нет? — спросила я.

— Тогда придётся выбрать, какая цена допустима.

Я снова посмотрела на Эрвина. Он уже держал чёрную папку под рукой. И впервые слово «цена» перестало быть красивой абстракцией.

До заседания оставалось меньше часа, и Эрвин настоял, чтобы мы провели его не в Палате.

— Куда тогда?

— В городскую резиденцию Кастенов.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что взять.

— Что?

— Увидите.

— Я начинаю ненавидеть этот ответ.

— Вы слишком часто его слышите.

— Именно.

Флавия отправилась готовить документы для Совета. Левена осталась с ней. Мы вышли из здания вдвоём. На ступенях уже было значительно больше людей, чем утром. Не толпа, но возле улицы стояли несколько экипажей, а у противоположной стены двое мужчин слишком старательно делали вид, что изучают объявления.

— За нами следят? — спросила я.

— Да.

— Палата?

— Не только.

— Вы удивительно спокойно это говорите.

— После вчерашнего вся столица хочет знать, почему глава Кастен сначала получил истинную, потом потерял метку и через несколько часов объявил ту же женщину невестой.

— Если добавить, что невеста официально умерла, история становится ещё лучше.

— Так и есть.

— И что обычно делают люди в таком случае?

— Придумывают объяснения.

— Какие?

Эрвин открыл дверцу кареты.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Уже нет.

— Разумно.

Мы сели. В этот раз он расположился рядом, а не напротив. Карета была другая, меньше, и я сначала решила, что причина исключительно в этом. Потом поняла: места напротив хватало. Я не спросила. Он тоже не объяснил. И это оказалось странно приятно. Некоторое время мы молчали.

Потом я сказала:

— Вы действительно готовы потерять Высшую форму?

— Я ещё ничего не решил.

— Не уходите от вопроса.

— Я не ухожу.

— Тогда?

Эрвин некоторое время смотрел в окно.

— Когда я впервые обратился, отец стоял во внутреннем дворе Старого дома.

Я замерла. Он редко начинал говорить о себе без вопроса.

— Мне было девятнадцать. До этого несколько месяцев появлялись признаки, что Высшая форма близко, но никто не мог сказать, получится ли полное обращение. В поколении отца оно было слабее, чем у деда.

— Вы боялись?

— Очень.

Я удивилась прямоте.

— Не боли?

— Нет. Что не получится.

Он говорил спокойно, но я видела перед собой уже не мужчину тридцати четырёх лет. Девятнадцатилетнего сына, который хотел доказать отцу, что род продолжается.

— Почему это было так важно?

— Я рос с пониманием, что Кастены отвечают за Северный контур. Отец не превращал это в наказание. Скорее наоборот. Он рассказывал о роде так, будто каждый из нас получает возможность сделать то, что другие не могут.

— И вам хотелось.

— Да.

— А когда получилось?

Эрвин улыбнулся едва заметно.

— Я разрушил половину старого двора.

Я рассмеялась.

— Серьёзно?

— Высшая форма крупнее обычной, а в первый раз контроль оставляет желать лучшего.

— И что сказал отец?

— Посмотрел на разбитую стену и спросил, нельзя ли было дождаться, пока строители закончат соседнее крыло.

— Похоже на него?

— Очень.

— А потом?

Улыбка стала мягче.

— Потом обнял меня.

Я отвернулась к окну, хотя смотреть там было совершенно не на что. Вот поэтому нельзя было позволить ему принять решение быстро. Высшая форма была не привилегией из документа. Она была частью памяти. Частью любви к отцу. Частью человека, которым Эрвин стал задолго до нашего знакомства.

— И вы всё равно допускаете отказ.

— Да.

— Почему?

— Потому что отец учил меня не только сохранять род.

Он посмотрел на свои руки.

— Он говорил, что сила имеет смысл только до тех пор, пока человек способен отвечать за то, как её получил и как использует.

— Он не знал правды.

— Нет.

— Если бы знал?

— Не знаю.

— А мне кажется, знаю.

Эрвин повернулся.

— Откуда?

— По тому, что вы о нём рассказываете.

— Вы познакомились с ним по двум портретам и нескольким историям.

— Я умею работать с неполными источниками.

Он засмеялся.

— Это профессиональное высокомерие.

— Наблюдение.

— Разумеется.

Мы снова замолчали. Потом я сказала:

— Я могу согласиться.

Эрвин мгновенно перестал улыбаться.

— Нет.

— Вы даже не спросили, о чём.

— Знаю.

— Не знаете.

— Хотите сказать, что можете завершить союз, чтобы сохранить мою форму.

— Как вариант.

— Нет.

— Почему вы имеете право обсуждать собственную жертву, а я свою нет?

— Потому что ваша будет сделана под давлением моей потери.

— А ваша — под давлением моей свободы.

— Это не одно и то же.

— Объясните разницу.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Мой отказ возвращает вам состояние, в котором вы ничего мне не должны. Ваше согласие создаёт обязательство ради того, чтобы я что-то сохранил.

— Но если я сама решу?

— Тогда сначала решите, хотите ли меня.

Фраза прозвучала совершенно просто. Я перестала дышать на полсекунды. Эрвин продолжил:

— Не Высшую форму Кастенов. Не Северный контур. Не спокойствие Совета. Меня.

— Это нечестный вопрос.

— Почему?

— Потому что я знаю вас два дня.

— Именно.

— И вы хотите получить ответ сейчас?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Чтобы вы не подменили этот вопрос другим.

Вот человек, которого вчера утром я считала частью системы, где женщине предлагают сначала связать жизнь с незнакомцем, а потом разобраться. Теперь он сам отказывался принимать согласие, пока не будет уверен, что оно относится к нему. Я посмотрела на его профиль. Что-то внутри сдвинулось. Не резко.

Не как метка. Гораздо тише. И потому страшнее.

— Хорошо, — сказала я.

— Что?

— Не буду соглашаться ради формы.

— Спасибо.

— Но и вы ничего не решаете ради меня без разговора.

— Обещал.

Карета остановилась. Эрвин открыл дверцу.

— Приехали.

Я вышла и увидела городскую резиденцию Кастенов впервые. Если Старый дом выглядел уснувшим, этот жил на полную силу. Слуги. Экипажи. Охрана. Люди с документами. И едва мы вошли в холл, к нам направился Густав. Он был безупречно одет, но выражение лица ясно сообщало, что ночь для него тоже оказалась слишком короткой.

— Лорд Кастен.

— Густав.

— Совет прислал два уведомления, Палата три, а ваш двоюродный дядя требует объяснить, почему о помолвке узнал от регистратора.

Я заинтересовалась.

— Что вы ответили?

Густав посмотрел на меня.

— Что лорд Кастен был занят.

— Прекрасный человек.

— Благодарю.

Эрвин вздохнул.

— Где родовая печать?

Густав перестал улыбаться.

— В кабинете.

— Принеси.

— Зачем?

— Густав.

— Я услышал приказ. Хочу понимать причину.

Эрвин посмотрел на него.

— Возможно, сегодня я откажусь от привилегии Высшей линии.

Густав побледнел.

— Что?

Я впервые увидела, как человек, до этого способный принимать любое безумие текущего дня с почти философским спокойствием, полностью теряет готовый ответ.

— Это шутка?

— Нет.

— Из-за госпожи Эсмар?

— Нет.

Я сразу посмотрела на Эрвина. Он продолжил:

— Из-за того, что привилегия оказалась основана на системе, которая лишает другую сторону реального выбора.

Густав перевёл взгляд на меня. Я покачала головой.

— Я пытаюсь его отговорить принимать решение сегодня.

— Впервые за день у нас полностью совпадают позиции.

Эрвин снял перчатки.

— Мне нужна печать для заседания.

— Чтобы просто обсудить?

— Да.

Густав смотрел на него ещё несколько секунд.

— Я принесу. Но если вы собираетесь сделать то, что я думаю, сначала выслушаете меня.

— Хорошо.

— И поверенного.

— Хорошо.

— И главу Северной службы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда до начала заседания здесь будет половина рода.

— Верно.

— Густав.

— Уже иду.

Он ушёл. Я взглянула на Эрвина.

— Влиятельный человек.

— Он работает с моей семьёй почти двадцать лет.

— И поэтому спорит с вами?

— Поэтому.

— Мне нравится ваш подход к людям.

— Некоторые считают его неудобным.

— Не представляю почему.

Через несколько минут Густав вернулся. В руках он держал небольшую тёмную коробку. Поставил её на стол. Эрвин открыл. Внутри лежал тяжёлый перстень из почти чёрного металла. Я видела его раньше. В архиве. На регистрации. На руке Эрвина. Только не понимала, что он означает настолько многое.

— Это родовая печать?

— Печать главы Кастен, — ответил Густав. — И знак права дома на отдельное место среди великих линий.

— Она связана с Высшей формой?

Эрвин взял перстень. На поверхности находился тот же символ, который я видела возле входа в Старый дом, только здесь линии были значительно сложнее.

— С самим обращением нет. С юридической привилегией — да.

— Значит, снять её не значит перестать быть Кастеном.

— Нет.

Густав резко сказал:

— Но передать её Совету означает приостановить использование особых прав главы великой линии до решения вопроса.

Я взглянула на Эрвина.

— Вы не говорили.

— Потому что пока ничего не собирался передавать.

— Пока?

— Сольвейг.

— Нет. Мне не нравится это «пока».

Густав почти незаметно кивнул в мою сторону.

— Наконец кто-то говорит разумно.

— Вы удивительно быстро создали союз, — заметил Эрвин.

— Не с Палатой, если вас это утешит.

Эрвин надел перстень. Я почему-то почувствовала облегчение. Он заметил.

— Я обещал.

— Помню.

— Тогда почему смотрите так, будто собирались связать мне руки?

— Рассматривала вариант.

— Это уже не входит в условия помолвки.

— Добавим.

Густав посмотрел между нами.

— Я не хочу знать.

— Правильное решение, — сказали мы одновременно.

На заседании Совета было намного больше людей, чем вчера. Не двенадцать. Почти три десятка. Большой зал отличался от Малого: здесь полукруг стола поднимался уступами, словно каждый ряд должен был видеть остальных. Над центральным местом висел герб Империи, по обе стороны — знаки великих домов. Я нашла Кастенов почти сразу.

Тот же символ. Флавия уже находилась внутри. Левена стояла за её креслом. Когда мы вошли, разговоры стихли не сразу, но достаточно быстро, чтобы я почувствовала себя снова в Зале Истинности. Только теперь я знала значительно больше. И это почему-то не помогало. Председательствовал седой мужчина, которого я видела на предыдущем заседании.

— Лорд Кастен. Госпожа Эсмар.

Мы заняли места в нижнем секторе. Флавия передала секретарю несколько документов. Председатель посмотрел на Эрвина.

— Глава Палаты сообщила, что вы запросили разъяснение по статусу родовой привилегии.

— Да.

— Вопрос связан с отказом от незавершённого истинного союза?

— Да.

Шёпот прошёл по залу. Я почувствовала на себе десятки взглядов. Один мужчина справа не выдержал:

— Вы всерьёз рассматриваете окончательный отказ после того, что произошло вчера?

Эрвин посмотрел на него.

— А что именно произошло вчера, советник?

— Реестр определил вашу пару.

— Реестр определил родовое сочетание.

По залу снова прошёл шум. Теперь все услышали разницу. Председатель поднял руку.

— Прошу соблюдать порядок. Леди Роэн, Совет получил ваше заключение?

— Да.

Флавия встала.

— Современная система Центрального Реестра действительно использует родовые показатели как основной механизм приоритета. В отдельных случаях великих домов существовали предварительно установленные сочетания.

Человек в первом ряду резко спросил:

— Это закрытая информация.

— Была.

— На каком основании вы раскрываете её публично?

— На основании того, что один из затронутых глав дома официально потребовал разъяснения собственной записи.

Несколько советников посмотрели на Эрвина. Он оставался неподвижным. Флавия продолжила:

— В случае линии Кастен предварительное сочетание с домом Эсмар было создано восемнадцать лет назад. От завершения союза зависит продолжение центральной поддержки Высшего Обращения нынешнего главы.

Теперь зал действительно замолчал. Мне показалось, даже люди, которые заранее знали часть правды, не ожидали услышать её настолько прямо.

— Невозможно, — произнёс кто-то.

Я едва удержалась от улыбки. Это слово преследовало меня с первого дня. Председатель стал мрачнее.

— Подтверждаете, лорд Кастен?

— Да.

— И поэтому рассматриваете отказ?

Эрвин помедлил.

— Я рассматриваю последствия.

Советник справа резко сказал:

— Последствия очевидны. Дом Кастен не может добровольно поставить под угрозу Северный контур из-за личного конфликта с процедурой истинности.

Я почувствовала, как напряглась. Эрвин ответил раньше меня.

— Это не личный конфликт.

— Именно личный. Госпожа Эсмар отказалась от определения. Палата уже признала необычность её случая. Пусть процедура будет проведена повторно после проверки.

— Вы предлагаете ей снова подтвердить назначенный союз.

— Если он соответствует интересам обоих родов.

— Вы не слышите себя?

Советник побледнел.

— Я говорю об интересах Империи.

— Нет. Вы говорите о том, что интересы Империи дают вам право решать за другого человека.

— Такова ответственность великих домов.

Эрвин медленно снял перчатку с правой руки. На пальце блеснула родовая печать. Я смотрела только на неё.

— Ответственность, — произнёс он, — должна начинаться с того, что человек принимает на себя сам.

Председатель нахмурился.

— Лорд Кастен, Совет не собрался для философской дискуссии.

— Я тоже.

Эрвин поднялся. Я почувствовала, как всё внутри сжалось. Обещание. Он обещал ничего не подписывать. Но ничего не говорил о речи.

— Мой род веками считал Высшее Обращение доказательством особой силы Кастенов, — сказал он. — Меня учили, что оно даёт не только привилегии, но и обязанность защищать то, что не могут защитить другие.

Никто не перебивал.

— Сегодня я узнал, что сохранение этой силы было поставлено в зависимость от брака, назначенного до того, как обе стороны могли осознанно выбрать друг друга.

Один из советников сказал:

— Подобные решения принимались ради сохранения Империи.

— Возможно.

— Тогда вы понимаете необходимость.

— Понимаю причину. Не принимаю право.

— Это одно и то же в условиях государственной ответственности.

— Нет.

Голос Эрвина оставался спокойным. И именно поэтому каждое слово звучало сильнее.

— Несколько дней назад я, возможно, согласился бы с вами. Я сам принимал решения Совета, исходя из того, что Реестр является окончательным основанием. Теперь знаю, что часть этих оснований создавалась людьми и скрывалась под именем судьбы.

Он посмотрел на советников.

— Если система предлагает союз честно — как возможность сохранить силу рода, — человек способен решить, готов ли он заплатить эту цену. Но когда ему говорят, что выбора не существует, это уже не долг.

Председатель произнёс:

— Лорд Кастен…

Эрвин не повысил голоса.

— Я закончу.

И председатель замолчал. Вот она, та самая власть, которую я заметила ещё при первой встрече. Только теперь Эрвин использовал её не для того, чтобы заставить кого-то подчиниться. Чтобы договорить вещь, которая могла стоить ему этой власти.

— Вчера утром женщина рядом со мной спросила, зачем требуется слово «добровольно», если отказ невозможен. Я не знал ответа.

Его взгляд нашёл меня. Серые глаза задержались всего на секунду.

— Теперь знаю.

Я перестала замечать остальных.

— Если моя сила существует только потому, что женщина рядом со мной не имеет права сказать «нет», такая сила мне не принадлежит.

Никто не шевельнулся. Я слышала только собственное сердце. Он сказал именно «женщина рядом со мной». Не «моя истинная». Не «невеста». Не «Сольвейг». Не прикрыл решение чувствами, которых мы ещё не называли. Он говорил о принципе. О праве. И поэтому мне стало почти больно от того, насколько сильно я сейчас чувствовала к нему всё то, чего не хотела признавать.

Советник в первом ряду встал.

— Вы понимаете, что заявляете?

— Полностью.

— Без Высшего Обращения Кастены могут потерять особый статус.

— Значит, особый статус придётся заслуживать чем-то кроме способности заставить женщину родить нужную линию.

По залу прокатился тяжёлый шум. Флавия закрыла глаза на мгновение. Даже я не ожидала настолько прямой формулировки. Председатель побледнел.

— Я требую соблюдать достоинство Совета.

— Я его и соблюдаю.

Эрвин посмотрел на перстень. Затем снял. Вот теперь я поднялась.

— Эрвин.

Он взглянул на меня. Я не знала, что сказать. «Не делайте»? Он ничего ещё не подписал. «Остановитесь»? После сказанного это прозвучало бы почти предательством. Он слегка качнул головой. Не сейчас. Я поняла. Эрвин положил печать Кастенов на стол перед собой. Металл ударил о дерево тихо.

Но весь зал услышал.

— До тех пор пока Совет не установит, может ли право великого дома существовать отдельно от принудительного родового сочетания, я приостанавливаю использование привилегий Высшей линии Кастен.

Председатель вскочил.

— Вы не можете сделать это единолично!

— Могу.

— Северный контур…

— Продолжает работать. Флавия только что подтвердила, что потеря формы не происходит мгновенно.

— Вы создаёте опасный прецедент.

— Надеюсь.

Это слово прозвучало почти мягко. Человек справа ударил ладонью по столу.

— Вы готовы ослабить собственный дом из-за женщины, которую знаете два дня?

Теперь Эрвин изменился. Совсем немного. Но я почувствовала. Он посмотрел на советника.

— Нет.

Я тоже замерла.

— Не из-за женщины.

Мужчина явно ожидал другого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, что я наконец понял: если принцип действует только тогда, когда жертву требует кто-то другой, это не принцип.

Он перевёл взгляд на меня.

— Госпожа Эсмар не просила меня отказываться от силы. Наоборот, пыталась отговорить.

Слишком много глаз сразу повернулись ко мне. Я выдержала.

— Решение моё, — продолжил Эрвин. — И пока только моё.

Вот что он сделал. Отделил меня от собственной жертвы. Перед всем Советом. Лишил их возможности сказать, что чужая женщина околдовала главу Кастен, заставила отказаться от рода или шантажировала его свободой. И в тот момент я поняла. Без метки. Без света на запястье. Без древнего Камня, способного что-то за меня решить.

Я влюбилась в него. Не тогда, когда увидела красивого мужчину в Зале. Не когда он защитил меня от Палаты. Даже не в Старом доме, когда сам попросил разрешения на поцелуй. Сейчас. Когда он выбрал не меня. Право любого человека сказать «нет». Именно поэтому чувство оказалось настоящим.

Если бы Эрвин объявил Совету, что отказывается от силы ради любви ко мне, я ещё могла бы сомневаться. Метка, остаточная связь, два дня рядом — слишком мало. Но он не говорил о любви. Он вообще не выбрал нас. Он выбрал правило, которое должно было действовать даже в том случае, если через семь дней мы разойдёмся и больше никогда не увидимся.

И я поняла, что хочу увидеть его на восьмой. Это было совершенно неподходящее время для такого открытия. Разумеется. Моя новая жизнь вообще отличалась выдающимся чувством момента. Председатель потребовал перерыв. Совет заговорил весь сразу. Флавия подошла к Эрвину первой.

— Вы обещали только выяснить процедуру.

Он взглянул на меня. Я подняла брови.

— Мне обещал.

— Я ничего не подписал.

— Вы сняли печать.

— Приостановил привилегии. Не зарегистрировал окончательный отказ от союза.

Я почувствовала облегчение. Потом раздражение.

— Вы специально выбрали лазейку в собственной формулировке?

— Учусь у лучших.

— Невыносимый человек.

Флавия сказала:

— Формально он прав.

— Не помогайте ему.

— Не могу. Я глава Палаты.

— Поэтому и не помогайте.

Эрвин взял чёрную папку. Родовая печать осталась на столе. Я указала.

— А её?

— Совет будет хранить до решения вопроса.

— Вы правда сможете уйти без неё?

Он посмотрел на перстень. На мгновение я увидела цену поступка. Не сожаление. Не желание вернуть. Просто то, насколько непривычным окажется первый шаг из зала без предмета, который он носил почти всю взрослую жизнь.

— Смогу.

Я хотела взять его за руку. Очень. Но вокруг всё ещё находился Совет. И после моего внезапного внутреннего открытия любой жест казался опасно значимым. Поэтому я только сказала:

— Хорошо.

Эрвин посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Что?

— Ничего.

— Вы странно смотрите.

— Вы только что устроили государственный скандал. Имею право.

— Вчера это делали вы.

— Плохое влияние.

Уголок его рта поднялся. Флавия наблюдала за нами.

— Мне начинает казаться, что семь дней вам не хватит.

— Не вмешивайтесь, — сказала я.

— Уже поздно.

Мы вышли из Совета почти через час. Официально заседание не закончилось. Просто нас временно отпустили, пока советники выясняли, какие именно последствия имеет приостановка привилегий Кастенов. Неофициально половина зала хотела остановить Эрвина, вторая — использовать его решение против первой, а Флавия, кажется, мысленно переписывала несколько веков законодательства.

Я чувствовала себя удивительно спокойно. До тех пор пока мы не остались вдвоём в пустом коридоре. Эрвин остановился у окна. На его правой руке впервые не было перстня. Я заметила это сразу. Он тоже смотрел на пустой палец.

— Жалеете? — спросила я.

— Пока нет.

— А потом?

— Возможно.

— Очень вдохновляющий ответ.

— Хотите красивый?

— Нет.

— Тогда возможно.

Я подошла ближе.

— Спасибо.

Он нахмурился.

— За что?

— За то, что сказали Совету.

— Я просил не благодарить меня за решение, которое принял сам.

— Тогда считайте, что я благодарю за формулировку.

— Какую?

Я почти повторила его слова. Остановилась. Слишком много чувства оказалось бы в голосе.

— Что это не из-за меня.

— Это правда.

Почему-то стало больно и хорошо одновременно. Конечно правда. Он ещё не любил меня. Может быть, даже не собирался. И это сделало всё сложнее.

— Вы расстроились? — спросил он.

— Почему должна?

— Не знаю. Вы только что сказали «хорошо» таким голосом, будто это означало что-то другое.

— Вам кажется.

Эрвин прищурился.

— Вы плохо лжёте.

— Неправда.

— Очень плохо.

— Я реставратор документов, а не профессиональный лжец.

— Значит, признаете.

— Нет.

Он приблизился на полшага.

— Тогда что происходит?

Вот теперь сердцу следовало вести себя значительно тише. Оно проигнорировало. Я посмотрела на мужчину напротив и поняла, что рассказать сейчас невозможно. Не после речи о свободе. Не после решения, которое он специально отделил от наших отношений. Если я скажу «кажется, я в вас влюбилась» через минуту после того, как он положил на стол символ собственного рода, это превратит его выбор именно в ту романтическую жертву, которой он не был.

Нет. Это чувство тоже должно получить право существовать отдельно.

— Я пытаюсь понять, насколько сильно хочу вас ударить за нарушение обещания.

— Я ничего не подписал.

— Очень удобная защита.

— Юридически безупречная.

— Теперь понимаю, почему вы нужны Совету.

Он улыбнулся. Я тоже. А потом взгляд Эрвина изменился. Он смотрел на меня так же, как в Старом доме перед поцелуем. Не требуя. Ждал. Я почувствовала, как расстояние между нами снова приобретает слишком большое значение. Если он сейчас спросит… По коридору раздались быстрые шаги. Мы одновременно отступили.

Нисса появилась из-за поворота настолько стремительно, что едва не налетела на стоящего у стены секретаря.

— Нашла вас.

Я взглянула на неё. Волосы снова выбились из причёски, в руках была толстая папка, а привычной улыбки не было.

— Что произошло?

— Где можно поговорить?

Эрвин сразу перестал улыбаться.

— Здесь нет.

— Тогда быстрее.

Она даже не спросила, как прошло заседание. Это испугало. Эрвин провёл нас в небольшую пустую комнату для переговоров и закрыл дверь. Нисса положила папку на стол. Только потом заметила его руку.

— Где печать?

— У Совета.

— Зачем?

— Долгая история.

— Она у нас уже вся длинная. Потом расскажете.

Я подошла к столу.

— Что вы нашли?

Нисса открыла папку. Внутри лежали копии нескольких документов.

— После вашего ухода я вернулась к журналам закрытого фонда.

— Зачем?

— Меня беспокоило, почему Флавия позволила вам получить доступ настолько легко.

— Она объяснила.

— Я тоже сначала нашла объяснение. Она действительно несколько лет собирала материалы для возможной реформы. Запрашивала старые редакции, статистику отказов, прогнозы родовых линий.

— Значит, не лгала.

— Не лгала.

— Но?

Нисса посмотрела на меня.

— Никогда не люблю, когда после правды появляется это слово.

Она достала первый лист.

— Три недели назад Палата запросила полный список незавершённых приоритетных сочетаний.

Эрвин нахмурился.

— Сколько?

— Четыреста восемьдесят три.

Я почувствовала, как внутри стало холодно.

— Назначенных союзов?

— Предварительных приоритетов. Не все люди ещё прошли церемонию.

— Зачем Флавии понадобился список?

— Вот это я и решила выяснить.

Нисса положила второй документ.

— Потом она запросила график центральных церемоний на ближайший месяц.

—И?

— Перенесла часть определений.

— Куда?

— На один день.

Эрвин застыл.

— Великое Соединение?

Я взглянула на него.

— Что это?

Нисса ответила:

— Большая церемония, которую проводят раз в несколько лет. Обычно для представителей древних родов и сложных межрегиональных записей. Камень работает не с одной парой за раз, а с целым циклом.

— Насколько большим?

— Обычно двадцать-тридцать союзов.

— А сейчас?

Нисса молча перевернула страницу. Я увидела длинный список. Имена. Десятки. Сотни.

— Сколько? — спросила я.

— Триста двенадцать пар уже подтверждены к участию. Остальных пытаются вызвать в столицу.

— Триста двенадцать?

— Минимум.

Эрвин взял лист.

— Когда?

— Через два дня.

Я посмотрела на Ниссу.

— Почему это проблема? Если они просто проходят обычное определение…

— Не обычное.

Она достала третий документ. На нём стоял знак Палаты. И подпись. Флавия Роэн.

— Это техническое распоряжение для хранителей Центрального Реестра. Я нашла копию в журнале оборудования, куда её отправили из-за перенастройки Камня.

— Что перенастраивают?

Нисса указала на строку. Я прочитала. Не поняла.

— Переведите.

— Во время Великого Соединения хотят отключить промежуточное состояние метки.

Я почувствовала знакомое неприятное ощущение.

— То самое, где знак остаётся незамкнутым до добровольного согласия?

— Да.

— Зачем?

— В документе написано: «для предотвращения нестабильности в период перехода к обновлённой системе».

Эрвин стал совершенно неподвижным.

— Она собирается закрепить пары сразу.

— Именно.

— Без отдельного подтверждения?

— Формула останется. Люди будут произносить её.

— Но технически связь уже будет закрыта до ответа, — сказала я.

Нисса кивнула.

— Судя по схеме, Камень создаст окончательный слой в момент определения.

Я вспомнила своё запястье. Два рисунка. Верхний слой. Тот, который мне удалось отделить только потому, что исходный знак ещё оставался незавершённым.

— А потом снять его?

Нисса посмотрела прямо на меня.

— Скорее всего, уже нельзя.

В комнате стало тихо. Я пыталась совместить услышанное с женщиной, с которой только что разговаривала. Флавия признаёт ложь системы. Флавия хочет вернуть добровольность. Флавия понимает, что людей нельзя заставлять. И Флавия же подписывает распоряжение, которое через два дня уничтожит возможность отказа для сотен человек.

— Не сходится, — сказала я.

— Что?

— Её позиция.

Эрвин положил лист.

— Сходится.

Я взглянула на него.

— Как?

— Она сказала, что хочет реформировать систему так, чтобы не потерять старые линии.

—И?

Он указал на список.

— Сначала закрепить последнее поколение рассчитанных союзов.

Я поняла. И от понимания стало ещё хуже.

— Она хочет получить запас времени.

Нисса медленно кивнула.

— Похоже на то.

— Эти пары дадут наследников с нужными родовыми сочетаниями. Великие дома получат ещё одно поколение стабильности.

— А после этого, — сказал Эрвин, — Флавия сможет вернуть добровольный принцип, не опасаясь немедленного ослабления линий.

Я смотрела на её подпись.

— Она собирается начать свободу после того, как заставит последнее поколение заплатить за переход.

Никто не спорил. Потому что так всё и выглядело. Морально отвратительно. Логически — почти безупречно. Если Флавия действительно верила, что резкая свобода способна ослабить защиту Империи, массовое закрепление рассчитанных союзов давало ей двадцать или тридцать лет для реформы. За счёт нескольких сотен людей.

— Она знает, что мы нашли старый принцип, — сказала я.

— Да, — ответил Нисса.

— Знает, что я смогла снять незавершённую метку.

— Да.

— Значит, поэтому торопится.

Эрвин взял распоряжение.

— Великое Соединение наверняка планировали раньше.

— Планировали, — сказала Нисса. — Через четыре месяца.

— А теперь через два дня.

— Перенос подписан вчера вечером.

Я почувствовала, как вся картина встала на место. Вчера вечером. После того как я сняла метку. После того как слух разошёлся по столице. После того как сотни людей в Зале увидели, что отказ возможен. Флавия поняла: если ждать четыре месяца, кто-нибудь ещё попробует. Потом ещё.

А если правда выйдет наружу раньше церемонии, несколько сотен рассчитанных союзов могут никогда не состояться.

— Она не просто готовит реформу, — сказала я. — Она закрывает последнюю дверь, пока люди ещё не знают, что она существует.

Нисса сложила руки.

— Именно поэтому я пришла.

Эрвин посмотрел на список.

— Где проходит Соединение?

— В Большом Зале дворца.

Я нахмурилась.

— В Зале Истинности?

— Нет. Центральный Камень соединён с дворцовым узлом. Для Великого Соединения используется главный зал над нижней камерой Реестра.

— Нижней камерой?

Нисса посмотрела на меня.

— Туда ведёт технический доступ к самому механизму.

Я почувствовала, как появляется новая мысль. Эрвин заметил.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Знаю это выражение лица.

— Мы знакомы два дня.

— Достаточно.

Нисса посмотрела между нами.

— У меня есть схема дворца.

Эрвин повернулся к ней.

— Зачем?

— Я архивист.

— Это не объяснение.

— Для меня объяснение.

Я невольно улыбнулась. Совсем ненадолго. Потом снова посмотрела на подпись Флавии.

— Она правда думает, что спасает Империю.

— Да, — сказал Эрвин.

— И именно поэтому её будет труднее остановить.

— Да.

Нисса закрыла папку.

— Намного труднее.

Я указала на дату.

— Через два дня.

— Да.

— И после церемонии все эти метки станут окончательными?

— Если техническое распоряжение исполнено так, как я его читаю, — ответила Нисса, — сотни назначенных союзов закрепятся одновременно.

— И отменить?

Она покачала головой.

— Уже будет невозможно.