Глава 7. Истинная ложь

Глава 7. Истинная ложь

— Кровь.

Эрвин не переспросил сразу. Он смотрел на схему перед нами так, словно надеялся, что от нескольких дополнительных секунд линии перестроятся и дадут менее неприятный ответ. Они не перестроились. На родовой карте Сольвейг Эсмар оставалась набором наследственных обозначений, соединённых с линией Кастенов задолго до нашей сегодняшней встречи. На другой странице повторялся тот же код. Рядом с ним стояли показатели устойчивости рода, способности к обращению и вероятности передачи определённых свойств потомкам.

Нигде не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало описание характера человека. Никаких предпочтений. Никаких поступков. Никаких чувств. И уж тем более ничего, способного отличить женщину, которая родилась Сольвейг Эсмар, от меня — человека, оказавшегося в её теле четыре дня назад.

— Объясните полностью, — наконец сказал Эрвин.

Я придвинула к себе древнюю схему.

— Смотрите на последовательность. Когда ребёнка регистрируют, ему присваивают ключ происхождения. Этот ключ создаётся родовой печатью и связан с кровью. Потом данные уходят в Центральный Реестр. К моменту церемонии Камню уже не нужно узнавать человека заново. У него есть всё, что система считает важным.

— Происхождение.

— Да. И набор наследственных характеристик.

Эрвин провёл пальцем вдоль одной из колонок, не касаясь бумаги.

— Стабильность обращения. Сила линии. Наследуемость.

— Совместимость преобразования, — добавила я. — Мы уже видели эти четыре показателя. Именно их комиссия использовала при расчётах.

— Но первоначальный Камень работал иначе.

Я кивнула.

— Судя по старым материалам, очень иначе. Он считывал то, что они называли свободным откликом источников. Причём сам документ прямо признавал, что результат может меняться с возрастом, обстоятельствами знакомства и личным выбором людей.

— То есть старый механизм зависел от самих людей.

— Именно. И поэтому комиссия объявила его недостаточно надёжным для государственных целей.

Эрвин усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

— Надёжность.

— Для человека и для чиновника это не всегда одно и то же.

Я положила рядом позднюю схему.

— Смотрите, что они сделали потом. Вместо того чтобы ждать живой реакции двух людей, они взяли показатели, которые можно определить заранее и которые почти не меняются. Происхождение. Родовую силу. Наследственные особенности.

— И возможность сильного потомства.

— В первую очередь.

Он поднял голову.

— Тогда почему современный Реестр вообще продолжает называть это истинностью?

— Потому что переименовать систему было бы значительно труднее, чем изменить её изнутри.

Я говорила и сама чувствовала, насколько страшно складываются детали. Передо мной больше не лежала одна повреждённая запись. И даже двадцать семь изменённых союзов уже не казались главным открытием. Они были только местами, где кто-то вмешался особенно грубо. Вся система после реформы могла работать на другом принципе.

— Двадцать семь карточек, — сказал Эрвин, словно пришёл к тому же выводу. — Мы считали, что нашли двадцать семь подделок.

— Мы действительно нашли двадцать семь случаев ручного вмешательства.

— Но теперь?

— Теперь я думаю, что это лишь союзы, где обычного расчёта было недостаточно.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я взяла чистый лист и нарисовала два круга.

— Предположим, Реестр сравнивает всех людей по родовым показателям и выбирает наиболее выгодное сочетание из доступных. Большинство случаев вообще не требуют вмешательства. Система сама выдаёт тот результат, под который её переписали несколько веков назад.

— А двадцать семь?

— Кому-то понадобились конкретные пары.

Я провела линию между кругами.

— Не просто хорошие сочетания. Политически необходимые. Земля, наследование, голоса в Совете, соединение определённых родов. Тогда появляется предварительная карточка, дополнительный приоритет и верхний слой метки, который заставляет Камень выбрать именно нужного человека.

Эрвин смотрел на рисунок.

— Значит, существует два уровня лжи.

— Я бы сказала иначе. Есть системная подмена смысла и есть отдельные вмешательства.

— Вы удивительно аккуратно называете ложь.

— Профессиональная привычка. Если завтра придётся доказывать это перед людьми, которые не хотят верить, слово «ложь» само по себе нам не поможет.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы уже думаете о завтрашнем разговоре.

— О сегодняшнем.

— Уже утро.

Я повернулась к узкому окну под потолком хранилища. За стеклом действительно проступал сероватый свет.

— Прекрасно.

— Вы не спали.

— Вы тоже.

— Я дракон.

— Это не универсальное объяснение любой глупости.

— Я не говорил, что мне не нужен сон.

— Тогда тем более.

Он улыбнулся. Странно, что после нескольких часов работы, нашего поцелуя и открытия государственного обмана эта улыбка всё ещё могла сбить мне мысль. Я быстро вернулась к документам.

— Нам нужно найти одно.

— Что?

— Формулу выбора.

— Здесь сотни страниц.

— Не математическую формулу в привычном смысле. Что-то, что прямо описывает приоритет. Если мы скажем Флавии, что современный Реестр выбирает по крови, она может ответить, что родовые показатели — только один из факторов.

— Думаете, она ответит так?

Я вспомнила спокойное лицо главы Палаты.

— Думаю, она ответит лучше.

Эрвин понял.

— Потому что знает систему.

— Потому что вчера она ни разу не удивилась настолько, насколько должна была.

— При нашей первой встрече вы решили, что она что-то скрывает.

— Не потому, что она злая. Как раз наоборот. Она слишком уверенно чувствовала себя рядом с информацией, которая должна была разрушить её представление о собственной работе.

Он медленно кивнул.

— И знала срок помолвки.

— Да.

— Значит, найдём доказательство до разговора.

Мы снова занялись бумагами. На этот раз искали не отдельные имена, а слова, которыми комиссия описывала выбор. Через полчаса стало ясно, что создатели поздней версии Реестра очень хорошо понимали ценность неясных формулировок. Они почти нигде не писали: «выбрать мужчину и женщину, чья кровь даст наиболее сильного наследника».

Вместо этого встречались выражения о «сохранении полноты рода», «предотвращении ослабления линии», «поддержании высшего обращения» и «стратегической устойчивости древних домов». Я читала их одно за другим.

— У вас здесь даже заговоры пишут канцелярским языком.

— Это не заговор.

— Пока не уверена.

— Комиссия действовала официально.

— Значит, государственная подмена.

— Так точнее.

— Вы быстро учитесь.

Он протянул мне ещё один лист.

— Здесь что-то есть.

Текст начинался как обычное описание испытаний, но ниже стояла таблица. Четыре колонки. В первой — род. Во второй — показатель устойчивости. В третьей — возможные сочетания. В четвёртой — итоговый приоритет. Я стала читать примечание. И почувствовала, как внутри всё медленно сжимается.

— Нашла.

Эрвин подошёл.

— Читайте.

— «При наличии нескольких совместимых линий Центральный Реестр обязан отдавать преимущество сочетанию, обеспечивающему максимальное сохранение наследственного потенциала».

Он нахмурился.

— Дальше.

— «Эмоциональная склонность сторон не является устойчивым показателем и не учитывается при окончательном выборе».

Несколько секунд мы просто смотрели на фразу. Вот и всё. Не предположение. Не моя интерпретация. Не догадка, построенная на схемах. Прямой текст. Эрвин взял документ. Прочитал сам. Потом ещё раз.

— Любовь действительно не входит в расчёт, — сказал он.

— Не входит.

— Вообще.

— По крайней мере в поздней системе комиссии.

Он сел. Я уже видела это вчера, когда мы нашли запись родителей. Та же попытка перестроить внутри себя вещь, которую раньше не приходилось ставить под сомнение. Только теперь масштабы были другими.

— Всё, что нам рассказывали об истинности…

— Может быть красивым объяснением уже существующей системы.

— «Души узнают друг друга».

— В технических документах душ нет.

— «Камень видит того, кого человек сам однажды полюбил бы».

— Комиссия прямо исключила эмоциональную склонность.

— «Истинные всегда подходят друг другу».

— По крови, возможно.

Он взглянул на меня.

— Вы понимаете, сколько браков построено на этом?

— Да.

— Нет, — сказал Эрвин. — Думаю, пока ни вы, ни я не понимаем.

Я не стала спорить. Он был прав. Мы видели двадцать семь вмешательств. Но через Реестр проходили поколения. Тысячи людей. Десятки тысяч. Некоторые были счастливы. Некоторые, вероятно, нет. И почти каждый верил, что магия увидела не род, не вероятность сильных детей и не интересы государства. Человека.

— Надо ехать, — сказал Эрвин.

Я посмотрела на окно. Свет становился ярче.

— В Палату?

— Если не явимся, Флавия получит формальный повод объявить вас уклоняющейся от разбирательства.

— Вы удивительно быстро привыкли говорить о моих отношениях с государством.

— За несколько часов они стали насыщеннее, чем у большинства людей за жизнь.

— Не спорю.

Мы собрали документы. Оригиналы оставались в хранилище Кастенов. С собой Эрвин взял только две заверенные родовой печатью копии: таблицу приоритетов и страницу, где эмоциональная склонность исключалась из расчёта. Я задержала руку на папке.

— Если Флавия знает о Старом доме?

— Не должна.

— Вчера она не должна была знать про семь дней.

— Поэтому копии разделим.

— Одна у вас?

— Одна у вас.

Он протянул мне лист. Я спрятала его во внутренний карман плаща.

— А если нас обыщут?

Эрвин посмотрел так, будто сама идея его заинтересовала исключительно как нарушение протокола.

— На официальном разбирательстве главы дома Кастен?

— Я всего четыре дня в Империи. Не знаю, что у вас считается нормальным.

— Это не считается нормальным.

— Уже лучше.

— Но сегодня я бы не стал рассчитывать на норму.

— Ещё лучше.

Мы поднялись из хранилища. В холле задержались возле портрета его родителей. Эрвин сам остановился. Я ничего не сказала. Он долго смотрел на мать и отца.

— Если Флавия подтвердит, что система действует именно так, — произнёс он, — мне придётся пересмотреть почти всё, чему отец учил меня о долге рода.

— Не обязательно всё.

— Он верил в сохранение линии.

— Верить в семью и верить в право государства назначать человеку пару — не одно и то же.

— Для драконьих домов эти вещи веками почти не разделяли.

— Тогда придётся начать.

Он взглянул на меня.

— Вы произносите это легко.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Просто у меня нет ваших воспоминаний. Мне легче смотреть на систему со стороны. Но это не означает, что я не понимаю цену.

— Пока мы даже не знаем её.

Почему-то эта фраза запомнилась.

По дороге в столицу мы почти не разговаривали. Усталость наконец догнала меня, но уснуть напротив Эрвина оказалось невозможно не из-за тревоги и даже не из-за предстоящей встречи с Флавией. Из-за поцелуя. Стоило закрыть глаза, как я вспоминала не сам момент близости, а его вопрос. «Уверены?»

Он спросил разрешение даже после того, как я уже согласилась нарушить собственное правило. На фоне всего, что мы узнали об истинности, эта деталь приобрела слишком большой вес. Система веками объясняла людям, что их выбор вторичен. Эрвин, выросший внутри неё, снова и снова возвращал выбор мне.

И я не могла решить, облегчает это сомнения насчёт остатка метки или делает их ещё мучительнее. Если чувства были моими, я уже начала привязываться к человеку, которого знала чуть больше суток. Если не моими… Нет. Вот эту мысль я пока отказывалась заканчивать.

— Вы опять смотрите на запястье, — сказал Эрвин.

Я подняла голову.

— Вы опять наблюдаете.

— Вы сидите напротив.

— Очень удобное оправдание.

Он опустил взгляд к моей руке.

— Вы думаете о вчерашнем?

Я могла уточнить, о какой именно части вчерашнего он говорит. Не стала.

— Да.

— Я тоже.

—И?

— Ничего нового.

— Великолепно.

— Вы предпочли бы, чтобы я за ночь получил ответ на вопрос о природе наших чувств?

— Было бы удобно.

— Вы сами говорили, что удобство опасно.

— Иногда я сама себе мешаю.

Он улыбнулся.

— Тогда предлагаю пока считать фактом только то, что произошло добровольно.

Я взглянула на него.

— Поцелуй?

— Вы сказали «да».

— Вы тоже хотели.

— Да.

— Метка не появилась.

— Да.

— Но остаточная связь могла остаться.

— Могла.

— И вы по-прежнему ничего не знаете.

— В этом вопросе мы удивительно равны.

Я отвернулась к окну.

— Хорошо.

— Что именно?

— Пока оставим так.

— Как?

— Не будем объявлять поцелуй ни судьбой, ни ошибкой.

Эрвин помолчал.

— Мне подходит.

— Даже если выяснится, что это была магия?

— Тогда придётся поцеловать вас ещё раз после полного устранения её влияния и сравнить.

Я резко повернула голову. Он выглядел совершенно серьёзным. Слишком серьёзным.

— Вы специально.

— Что?

— Ничего.

— Опять?

Я поймала улыбку и раздражённо отвернулась. Тихий смех Эрвина сопровождал нас до городских ворот.

У Палаты нас ждали. Это стало понятно ещё до того, как карета остановилась. На ступенях не было толпы, журналистов или любопытных. Только Левена Торс и двое служителей в бордовом. Слишком аккуратно. Слишком организованно. Левена посмотрела на нас обоих. Сначала на Эрвина. Потом на мой плащ.

— Вы провели ночь не в городской резиденции.

Не вопрос. Эрвин спустился первым.

— Это относится к предмету разбирательства?

— Пока нет.

— Тогда доброе утро, инспектор.

Левена перевела взгляд на меня.

— Госпожа Эсмар.

— Пока ещё жива.

Она почти улыбнулась.

— Центральный Реестр с вами по-прежнему не согласен.

— Приятно, что хоть в чём-то он последователен.

— Глава Палаты ждёт.

— Одна?

— Нет.

— Совет?

— Не сегодня. Разбирательство внутреннее.

Я взглянула на Эрвина. По нашему соглашению он имел право присутствовать как представитель семьи. Левена это знала.

— Лорд Кастен допущен, — сказала она до вопроса. — Ваша помолвка зарегистрирована.

— Удивительно.

— Что?

— Закон сработал без дополнительного толкования.

Левена тяжело выдохнула.

— Госпожа Эсмар, ещё нет девяти утра.

—И?

— Я начинаю понимать, почему служители вчера выглядели уставшими.

— Значит, мы на пути к взаимопониманию.

Эрвин тихо сказал:

— Сольвейг.

— Помню. Умеренные споры.

Левена посмотрела на него.

— Боюсь спрашивать.

— И правильно, — ответили мы одновременно.

Она покачала головой и повела нас внутрь. На этот раз маршрут отличался от вчерашнего. Мы не пошли в зал Совета. Поднялись на третий этаж, прошли по длинной галерее и остановились возле высоких дверей с серебряным знаком Палаты. Кабинет Флавии оказался неожиданно простым. Большое окно. Стол.

Несколько шкафов. Ни одного предмета, который бы кричал о должности хозяйки. Флавия сидела у окна и читала документ. Когда мы вошли, она закончила строку, аккуратно положила лист на стол и только потом поднялась.

— Лорд Кастен. Госпожа Эсмар.

— Леди Роэн, — ответил Эрвин.

Я просто кивнула. Левена осталась у двери. Флавия указала на кресла.

— Прошу.

Мы сели рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала присутствие Эрвина без всякой магии. Флавия вернулась на своё место.

— Полагаю, вы почти не спали.

Я взглянула на неё.

— Теперь вы знаете и это?

— Вы оба выглядите как люди, которые всю ночь читали документы.

— Или как люди после очень короткой помолвки.

Эрвин едва заметно кашлянул. Флавия улыбнулась.

— Насколько понимаю, срок пока не изменился?

Я больше не собиралась делать вид, будто не заметила.

— Семь дней?

— Семь.

— Откуда вы знаете?

Левена возле двери слегка напряглась. Флавия же осталась спокойной.

— Из архивной отметки.

— Нисса сказала, что соглашение не помещалось в общую систему.

— И была права. В общую — нет.

— А в какую?

— Любой частный договор, используемый для получения доступа к материалам Палаты, создаёт служебный отпечаток. Я вижу не содержание соглашения, а юридические параметры, на основании которых был открыт фонд.

— В том числе срок.

— В том числе.

Я несколько секунд смотрела на неё. Объяснение было логичным. И всё же оставался вопрос.

— Почему вчера не сказали?

— Вы не спрашивали прямо.

— Вы специально позволили нам подозревать утечку?

— Мне было интересно, кому вы доверяете.

Эрвин стал заметно холоднее.

— Ниссе.

— Я знаю.

— Вы проверяли её?

— Я проверяла вас.

— Зачем?

Флавия сложила руки на столе.

— Потому что вчера утром неизвестная женщина публично разрушила метку, существование которой считалось окончательным. Через несколько часов эта женщина вместе с главой дома Кастен получила доступ к закрытому фонду, где хранятся материалы, способные поставить под сомнение современную систему истинности.

Вот теперь никакой игры не осталось. Я взглянула на неё.

— Значит, вы знаете.

— Да.

Ответ прозвучал просто. Не «о чём именно?». Не попытка выиграть время. Да. Эрвин слегка подался вперёд.

— Что именно вы знаете?

Флавия встретила его взгляд.

— Что Центральный Реестр в нынешнем виде не ищет любовь.

В комнате стало тихо. Даже Левена не пошевелилась. Я ожидала удовлетворения от того, что подозрение подтвердилось. Его не было. Только неприятная ясность.

— И не ищет души, — сказала я.

— Нет.

— Он работает по крови.

— Современная версия в основном — да.

— В основном?

— В ней сохранились элементы исходного отклика, иначе знак вообще не возникал бы у некоторых пар. Но окончательный приоритет строится на родовом соответствии.

Я вспомнила наши схемы.

— Значит, древний механизм не исчез полностью.

— Нет. Его подчинили другой системе отбора.

Эрвин положил ладонь на подлокотник.

— Кто?

Флавия посмотрела на него почти с сожалением.

— Ваши предки в том числе.

Он не изменился в лице. Но я почувствовала, как внутри него что-то сжалось.

— Отто Кастен.

Она кивнула.

— Среди прочих.

— Вы знаете о документах Старого дома.

Теперь Флавия впервые помедлила. Совсем немного.

— Я знала, что часть материалов комиссии осталась у древних родов. Не знала, сохранились ли у Кастенов технические схемы.

— Сохранились.

— Я предполагала.

— Почему не уничтожили?

Вопрос прозвучал жестче. Флавия ответила спокойно:

— Потому что я не уничтожаю историю, лорд Кастен.

Я не удержалась:

— Но Палата прекрасно живёт с законом, из которого исчезло «добровольно».

Она перевела взгляд на меня.

— Да.

— Вы знаете и об этом.

— Да.

— И продолжаете проводить церемонии.

— Да.

Три ответа. Ни одного оправдания. Это раздражало сильнее отрицаний.

— Тогда объясните, — сказала я. — Потому что пока всё выглядит довольно просто. Несколько веков назад группа людей решила, что государству удобнее управлять браками драконьих родов. Они переписали принцип Реестра, убрали реальное право отказа из понимания закона и оставили церемонию, в которой человеку сообщают, что решение уже принято. Палата знает об этом и продолжает.

— В общих чертах верно.

— И вас это устраивает?

— Нет.

Я не ожидала.

— Но вы защищаете систему.

— Да.

— Теперь я окончательно перестала понимать.

Флавия слегка откинулась на спинку кресла.

— Тогда начнём с причины, а не с результата.

Эрвин произнёс:

— Высшая комиссия по сохранению драконьих родов.

Она посмотрела на него.

— Вы нашли протоколы.

— Часть.

— Значит, знаете, зачем она была создана.

— Снижение силы старых линий.

— Не просто снижение силы.

Флавия встала и подошла к шкафу. Открыла его своим знаком. Достала толстую книгу. Положила перед нами.

— Это свод обращений великих домов за семьсот двадцать лет.

Эрвин открыл. На каждой странице шли фамилии и обозначения, смысл которых я пока не понимала. Флавия указала на первую колонку.

— Обычная драконья форма.

На вторую.

— Родовая.

На третью.

— Высшая.

Я взглянула на Эрвина.

— Есть несколько форм?

Он ответил сам:

— У некоторых древних родов.

— У всех когда-то были, — сказала Флавия. — По крайней мере согласно самым старым описаниям. Высшая форма значительно сильнее обычного обращения и теснее связана с родовой магией.

— Кастены способны на неё? — спросила я.

Эрвин кивнул.

— Да.

В голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. Не хвастовство. Гордость. Спокойная и глубокая, как часть собственного имени. Флавия перевернула несколько страниц.

— Семь столетий назад из сорока двух великих драконьих родов высшую форму сохраняли тридцать девять.

Она провела пальцем ниже.

— За следующие сто лет — двадцать восемь.

Ещё страница.

— Потом двадцать один.

— Почему? — спросила я.

— Родовая сила рассеивалась. Некоторые линии соединялись слишком близко и становились нестабильными. Другие, наоборот, теряли редкие свойства, если поколения выбирали партнёров за пределами совместимых родов. Я провела пальцем по датам и заметила странность: самое резкое падение начиналось уже после первых реформ комиссии. Пока это ничего не доказывало, но я запомнила.

— То есть драконьи способности действительно связаны с наследованием.

— Очень сильно.

— И комиссия решила подбирать браки.

— Сначала предлагать.

Эта поправка была важной.

— Что произошло потом?

Флавия посмотрела на старую книгу.

— Люди отказывались.

— Удивительно.

Она выдержала мою иронию.

— Для вас это очевидно. Для них последствия выглядели иначе.

— Какие?

— Великие дома тогда не были просто богатыми семьями, госпожа Эсмар. Высшие драконы удерживали часть защитных контуров столицы, служили живыми ключами старых крепостей, поддерживали соглашения с несколькими территориями, где обычная магия не действовала.

Я нахмурилась.

— То есть их сила имела практическое значение для Империи.

— Имеет до сих пор. Меньше, чем семьсот лет назад, но имеет.

Эрвин тихо сказал:

— Северный контур.

Флавия кивнула.

— Кастены.

Я взглянула на него. Он объяснил:

— Родовая печать Кастенов является одним из ключей к северной системе защиты. Глава дома должен обладать высшей формой, чтобы активировать её полностью.

— Никогда не упоминали.

— Мы были заняты другими вопросами.

— Например, выясняли, почему я официально умерла.

— Например.

Флавия продолжила:

— Когда сила домов стала падать, государство столкнулось с выбором. Оставить браки полностью свободными и за несколько поколений потерять большую часть древних способностей или вмешаться.

— Они вмешались.

— Да.

— Без согласия людей.

— Не сразу.

Она открыла другой раздел книги.

— Первые семьдесят лет комиссия публиковала рекомендации. Людям сообщали: вот союз, при котором вероятность сохранения родовой способности высока. Но окончательный выбор оставался свободным.

—И?

— Большинство выбирало не рекомендации.

— Потому что любили других людей?

— Иногда. Иногда из упрямства. Иногда из политики собственных семей. Причины были разными.

— А сила родов продолжала снижаться.

— Да.

Эрвин смотрел в книгу.

— Тогда изменили Реестр.

— Постепенно.

— Убрали свободный отклик.

— Не убрали. Сделали вторичным.

Я сказала:

— А потом перестали рассказывать, что он вообще когда-то был главным.

Флавия посмотрела на меня.

— Да.

В её голосе впервые появилась усталость. Настоящая. Не театральная.

— Почему? — спросила я. — Почему просто не сказали людям правду? Что Камень подбирает человека не по любви, а по наследственным признакам?

— Потому что тогда система перестала бы работать.

— То есть людей обманули ради послушания.

— Да.

Я ждала хотя бы попытки смягчить слово. Она не стала.

— Вы говорите это так спокойно.

— Я говорю это после двадцати двух лет работы с документами, которые не становятся другими от того, насколько эмоционально я их называю.

На секунду я неожиданно увидела в ней что-то знакомое. Тот же принцип, которым пользовалась сама. Факт прежде оценки. Только выводы у нас получались разные.

— Вы согласны, что это неправильно? — спросила я.

— Да.

— Но не хотите прекратить.

— Я хочу прекратить так, чтобы через два поколения мы не обнаружили, что свобода стоила Империи половины сил, на которых всё ещё держатся старые контуры.

— Вы говорите о людях как о способе сохранения магических ресурсов.

— А вы говорите о системе так, будто у неё нет последствий за пределами личной жизни двух человек.

— Потому что личная жизнь принадлежит этим двум людям.

— Согласна.

— Тогда где спор?

Флавия посмотрела прямо на меня.

— В том, что иногда два правильных принципа ведут к противоположным решениям.

Я замолчала. Вот теперь она перестала быть удобным противником. С человеком, который уверен в собственном праве распоряжаться чужими судьбами ради власти, спорить просто. С человеком, который понимает жестокость системы и всё равно считает альтернативу опаснее, — гораздо сложнее. Эрвин задал вопрос:

— Сколько родов сейчас сохраняют высшую форму?

Флавия перевернула книгу к последней странице.

— Семь.

Он застыл.

— Семь?

— Кастен. Роэн. Вельдар. Астерн. Хейл. Моррен. Таар.

Мне ничего не говорили фамилии. Эрвину — всё.

— Я думал, двенадцать.

— В пяти домах последние представители способны на неполное высшее обращение. Палата не объявляет это публично.

— Почему?

— Потому что их политический статус основан в том числе на способности выполнять обязанности древнего рода.

— Значит, часть великих домов уже держится на репутации.

— На законе и репутации.

Я посмотрела на Флавию.

— И на Реестре.

— Да.

— Он подбирает им кровь, которая должна вернуть способность.

— Или не дать потерять окончательно.

— Любой ценой?

Она отвела взгляд к окну.

— Нет.

— Тогда где предел?

Флавия ответила не сразу.

— Именно его я ищу последние годы.

Это прозвучало неожиданно.

— Вы хотите реформировать систему?

— Хочу.

— Каким образом?

— Вернуть реальное право отказа, но сохранить добровольную программу родовых сочетаний.

Я почти усмехнулась.

— То есть то, с чего всё начиналось семьсот лет назад.

— Да.

— И что тогда не сработало.

— Тогда людям не объясняли всей картины.

— А сейчас объясните?

— Если смогу убедить Совет.

Эрвин холодно сказал:

— Вы возглавляете Палату. Почему не начали раньше?

Флавия встретила его взгляд без обиды.

— Потому что до вчерашнего дня у меня не было доказательства, что старый механизм способен принять отказ без разрушения самого Реестра.

Я поняла первой.

—Поэтому вы не мешали нам войти в архив и выступить перед Советом. Хотели увидеть, сохранилась ли у старого механизма возможность отказа.

— Именно.

— Можно было сказать.

Флавия посмотрела на нас обоих.

— Если бы вчера утром глава Палаты попросила вас проверить возможность отмены истинности, вы бы ей поверили?

Мы с Эрвином почти одновременно промолчали. Ответ был очевиден.

— Значит, наши решения всё равно были частью вашей проверки. И не говорите, что вы просто не мешали: ваши служители пытались заставить меня подтвердить союз.

Флавия стала серьёзнее.

— Служители выполняли действующую инструкцию.

— Которую подписывает Палата.

— Да.

— То есть вы знали, что отказ возможен, и всё равно позволяли им говорить женщинам обратное.

Теперь в её лице появилось напряжение.

— Я знала, что когда-то он был возможен. Не знала, сохранилась ли эта функция после веков изменений.

— Отличная разница для человека на возвышении.

— Я не утверждаю, что система справедлива.

— Но каждый день продолжаете её использовать.

— Потому что не имею права разрушить её, не понимая, что рухнет следом.

— А люди имеют право жить внутри лжи, пока вы разбираетесь?

Флавия сжала пальцы. Первый настоящий признак раздражения.

— Вы прожили в этой Империи четыре дня.

— Поэтому моё согласие стоит меньше?

— Нет. Поэтому вы ещё не знаете цену некоторых вещей.

Эрвин повернул голову к ней.

— Осторожнее, Флавия.

Она посмотрела на него.

— Я не пытаюсь унизить госпожу Эсмар. Но она говорит о великих домах как о привилегированных семьях, которые боятся потерять власть.

— А это неправда?

Флавия ответила мне сама:

— Частично правда.

Вот снова. Никакой удобной лжи.

— Великие дома действительно не хотят терять власть. Некоторые скорее заставят собственных детей заключить нужный союз, чем откажутся от места в Совете. Я двадцать лет вижу это и не собираюсь притворяться, будто каждый глава рода думает только об Империи.

— Но?

— Но если завтра объявить Реестр обманом и прекратить все приоритетные сочетания, исчезнет не только политическая власть этих семей.

Она придвинула книгу.

— Мы не знаем, насколько быстро начнётся потеря высших форм. Не знаем, какие родовые конструкции перестанут работать. Не знаем, можно ли заменить их другой магией. У нас нет готовой системы перехода.

Я смотрела на фамилии семи оставшихся домов. Семь. Из сорока двух.

— А если продолжить всё как есть?

— Люди останутся без реального выбора.

— Значит, вы понимаете дилемму.

— Я понимаю её слишком хорошо.

Эрвин тихо сказал:

— Вы знали о моих родителях?

Флавия замолчала. Несколько секунд никто не двигался.

— Да, — сказала она.

Он побледнел не внешне — скорее взгляд стал другим.

— Давно?

— С того дня, как возглавила Палату и получила доступ к закрытым семейным делам великих домов.

— Их союз был назначен.

— Да.

— Ради меня.

Флавия не ответила сразу. Эрвин поднялся.

— Я задал вопрос.

— Ради сохранения линии Кастенов.

— Это не ответ.

— В расчёте ожидался наследник с высокой вероятностью высшего обращения.

Тишина стала почти физической. Я смотрела на Эрвина. Он уже знал это из документов. Но одно дело читать сухую заметку давно умершего чиновника. Другое — услышать подтверждение от человека, который знает систему изнутри.

— Я, — сказал он.

— Да.

— Моя мать знала?

— Нет.

— Отец?

— Насколько показывают документы, нет.

— Они прожили всю жизнь, считая свой союз волей древней магии.

— Да.

Эрвин отвернулся к окну. Я встала, но не подошла. После разговора в Старом доме я уже знала: иногда ему нужно несколько секунд, чтобы самому решить, нужна ли близость. Флавия смотрела на него без победы. Возможно, даже с сочувствием.

— Это ничего не меняет в том, что они чувствовали друг к другу, — сказала она.

Эрвин обернулся резко.

— Не говорите мне это.

Она замолчала.

— Эти слова уже сказала Сольвейг. От неё я смог их услышать.

Флавия слегка склонила голову.

— Понимаю.

Я почувствовала странное тепло и тут же разозлилась на себя за то, что способна заметить его именно сейчас.

— Сколько ещё? — спросил Эрвин.

— Что?

— Сколько детей великих домов были рассчитаны до рождения или сразу после него?

— Почти все наследники последних четырёх столетий участвовали в родовом прогнозировании.

Он закрыл глаза.

— И вы называете это порядком.

— Нет. Я называю это системой, которую нельзя уничтожить одним красивым жестом, если не готов отвечать за последствия.

Я вмешалась:

— А почему обязательно уничтожать?

Флавия посмотрела на меня.

— Что?

— Вы всё время говорите так, будто вариантов два. Оставить ложь или разбить Камень и посмотреть, кто выживет.

— Упрощённо — да.

— Нет.

Я подошла к столу.

— Старый закон уже даёт третий вариант.

— Добровольность.

— Именно. Оставьте информацию. Хотите считать кровь, роды, вероятность высшей формы — считайте. Но говорите людям правду. «Этот человек даст вам наиболее устойчивое сочетание по родовой магии». Не называйте это любовью. Не называйте судьбой. И не говорите, что отказаться невозможно.

Флавия смотрела на меня очень внимательно.

— Вы действительно думаете, что великие дома согласятся?

— Не все.

— Тогда часть линий исчезнет.

— Возможно.

— Вас устраивает такая цена?

Я остановилась. Вот он. Вопрос, от которого нельзя было уйти красивой фразой.

— Меня не может «устраивать» цена, которую будут платить другие.

— Но решение затронет других независимо от вашего намерения.

— Тогда право решать должно быть у них.

— У каждого отдельного человека?

— Да.

— Даже если тысяча отдельных решений через пятьдесят лет ослабит защиту миллионов?

Я не ответила сразу. Потому что ответ «да» больше не казался очевидным. И мне это не понравилось. Флавия заметила.

— Именно здесь всё становится сложнее, госпожа Эсмар.

— Я не обещала простого решения.

— Но хотите открыть правду.

— Да.

— После этого вернуть её обратно будет невозможно.

— Правду вообще трудно возвращать обратно.

— А паника?

— Это не аргумент за ложь.

— Иногда это аргумент за подготовку.

Эрвин снова сел рядом со мной.

— Флавия права в одном.

Я взглянула на него.

— В чём?

— Если объявить всё сегодня, Совет закроется. Великие дома встанут на защиту собственных интересов. Палата уничтожит доступ к части документов до официального расследования, а общество услышит только половину фактов.

— Вы предлагаете молчать?

— Нет.

— Тогда?

— Сначала собрать доказательства и подготовить замену.

Флавия смотрела на него.

— Это я пытаюсь сделать.

Эрвин повернулся к ней.

— Не путайте нас. Вы пытаетесь сохранить контроль над процессом.

Она спокойно ответила:

— Конечно.

— Поэтому и позволили нам идти так далеко?

— Потому что мне нужен был человек из великого дома, который увидит доказательства своими глазами.

Я почувствовала, как Эрвин напрягся.

— Вы использовали меня.

— Я надеялась, что факты окажутся сильнее вашей привычной лояльности системе.

— И Сольвейг?

Флавия посмотрела на меня.

— Она стала тем, чего Палата не могла создать сама.

— Чем?

— Человеком, которому плевать на священность наших привычек.

Я приподняла бровь.

— Не уверена, что это комплимент.

— Это очень высокий комплимент.

— От вас звучит тревожно.

Флавия впервые за весь разговор улыбнулась почти тепло.

— Понимаю.

Эрвин, однако, не смягчился.

— Почему вы не начали с меня напрямую?

— Потому что неделю назад вы бы донесли мои слова Совету раньше, чем дослушали.

Он молчал. И этого было достаточно.

— А теперь? — спросила я.

Флавия посмотрела на него.

— Теперь он впервые знает, каково это — оказаться не тем, кто принимает решение, а тем, за кого его приняли поколения назад.

Эрвин медленно повернул голову. Я ожидала резкого ответа. Вместо него он произнёс:

— Да.

Одно слово. Флавия тоже явно ожидала большего.

— И что вы собираетесь делать?

— Пока не решил.

Флавия едва заметно улыбнулась.

— Вот это Реестр как раз рассчитать не умеет: что происходит после определения.

Эрвин стал внимательнее.

— Вы хотите сказать, чувства назначенных пар могут быть настоящими?

— Разумеется. Иногда родовая совместимость совпадает с человеческой, иногда нет.

— Тогда почему после исчезновения метки у нас сохранилось ощущение связи?

Флавия посмотрела на меня.

— Не знаю. Это может быть остаток первоначального свободного отклика, связь, возникшая независимо от приоритета, или след необычного состояния Сольвейг. Ваш случай не укладывается в известные записи.

— Реестр всё равно выбрал Эрвина по крови.

— Да.

— Значит, поцелуй ничего не доказывает, — вырвалось у меня.

Эрвин резко посмотрел на меня. Флавия приподняла бровь. Я мысленно выругалась.

— Теоретически, — добавила я.

— Конечно, — отозвался Эрвин.

Флавия позволила этой короткой передышке закончиться и снова стала серьёзной.

— Есть ещё одна причина, по которой я вызвала вас лично.

Эрвин сразу собрался.

— Какая?

Она открыла ящик стола. Достала тонкую чёрную папку. Не бордовую, как документы Палаты. Чёрную. На обложке стоял знак Кастенов. Эрвин перестал двигаться.

— Откуда это у вас?

— Закрытая копия родового соглашения.

— Какого?

— Того, которое сопровождало изменение линии ваших родителей.

Он протянул руку. Флавия не отдала.

— Сначала выслушайте.

— Дайте документ.

— Через минуту.

— Флавия.

— Именно потому что речь идёт о вашем роде, вы должны знать контекст до того, как прочитаете одну строку и сделаете вывод.

Я смотрела на неё. Она впервые за разговор выглядела так, будто сама не хочет произносить следующую часть.

— Говорите, — сказал Эрвин.

— Кастены вошли в число первых родов, для которых комиссия применила усиленное сохранение высшей формы. Не только подбором браков.

— Что ещё?

— Центральный контур Реестра связан с некоторыми древними родовыми печатями.

Я вспомнила схему Камня. Линии, уходящие к знакам домов.

— Мы видели это.

Флавия посмотрела на меня.

— Тогда понимаете, что высшая форма зависит не только от природной силы крови.

— Реестр её усиливает?

— Не совсем. Он стабилизирует наследственную цепь.

Эрвин стал очень спокойным. Опасно спокойным.

— Мою способность обращаться поддерживает Реестр?

— Частично.

— Сколько?

— У каждого поколения по-разному.

— У меня.

Флавия выдержала паузу.

— Значительно.

Я перевела взгляд на него. Он не смотрел на меня. Только на чёрную папку.

— Почему я этого не знаю?

— Главам рода обычно сообщают, что высшая форма является древней привилегией крови.

— Это ложь.

— Неполная правда.

— Не играйте словами.

Флавия медленно кивнула.

— Да. Это ложь.

Ответ ударил сильнее, чем оправдание. Эрвин протянул ладонь.

— Документ.

На этот раз она отдала. Он положил папку на колени и открыл. Я не наклонялась. Не хотела вторгаться. Эрвин сам через несколько секунд повернул лист так, чтобы я могла видеть. Текст был старым, но копия легко читалась. Сначала шло описание линии Кастенов. Потом союз Рудольфа Кастена и Аделии Норвен.

Дальше имя ожидаемого наследника. Эрвин. И ниже условие. «Для сохранения полного доступа линии Кастен к Высшему Обращению следующий глава рода должен завершить сочетание с линией Эсмар в установленном поколении». Я перечитала. Потом ещё раз.

— Следующий глава, — сказала я. — Это вы.

— Да.

— Установленное поколение…

— Сольвейг.

Флавия подтвердила:

— Да.

Эрвин продолжил читать. Следующий абзац был хуже. «При отказе стороны Кастен от закреплённого сочетания родовая цепь признаётся разомкнутой. Центральное усиление прекращается с момента окончательного отказа». Я посмотрела на Флавию.

— Что означает «центральное усиление прекращается»?

Она ответила не сразу.

— Высшая форма Эрвина станет нестабильной.

— Насколько?

— Сначала он сможет обращаться. Потом периоды высшего обращения станут короче. В какой-то момент форма перестанет отвечать.

— Когда?

— Невозможно предсказать точно.

— Неделя?

— Нет.

— Год?

— Возможно.

— Несколько лет?

— Возможно.

Эрвин перелистнул страницу.

— А обычная форма?

— Останется.

— Родовая магия?

— Основная часть тоже.

— Северный контур?

Флавия молчала дольше.

— Полностью активировать его без высшей формы вы не сможете.

Вот цена. Не титул. Не место в Совете. Не красивая семейная легенда. То, что Эрвин считал неотделимой частью себя. Его дракон. Его высшая форма. Его возможность выполнять обязанность, ради которой поколения Кастенов воспитывали наследников. Я вспомнила, как в карете он говорил о драконе почти как о второй стороне самого себя.

Вспомнила гордость, мелькнувшую в голосе несколько минут назад, когда признался, что Кастены до сих пор способны к Высшему Обращению. И теперь выяснялось, что эта гордость тоже имела условие, записанное другими людьми задолго до его рождения. Сочетание с Эсмар. Со мной.

— Поэтому Реестр выбрал нас, — сказала я.

Флавия посмотрела на меня.

— Да.

— Не потому что мы лучшие друг для друга.

— Система этого не знает.

— Не потому что наши души связаны.

— Нет.

— Потому что Кастенам нужна кровь Эсмаров, чтобы сохранить высшую форму.

— Если говорить предельно просто — да.

Эрвин закрыл папку. Тихо. Без единого резкого движения. Но мне хотелось, чтобы он хотя бы ударил кулаком по столу. Так было бы легче.

— Вы знали это вчера, — сказал он.

— Да.

— Когда поздравляли нас с помолвкой.

— Да.

— Когда разрешили доступ к архиву.

— Да.

— И надеялись, что я сам найду?

— Надеялась, что вы сначала поймёте систему целиком.

Эрвин встал.

— А если бы мы ничего не нашли?

— Сегодня я всё равно показала бы документ.

— Почему?

Флавия тоже поднялась.

— Потому что ваш выбор больше нельзя делать в неведении.

Я смотрела на неё. Вот что отличало её от создателей системы. Она защищала порядок. Но в решающий момент всё-таки дала информацию, которая могла этот порядок разрушить.

— Вы хотите, чтобы он согласился на союз? — спросила я.

Флавия перевела взгляд на меня.

— Да.

Ответ не удивил.

— Почему?

— Потому что потеря Высшего Обращения Кастенов создаст проблему далеко за пределами вашей пары.

— Северный контур.

— В том числе.

— И вы считаете, что поэтому он должен жениться на мне.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Только что сказали, что хотите этого.

— Хотеть и считать, что имею право требовать, — разные вещи.

— Очень удобное разделение.

— Неудобное. Именно поэтому мы сейчас разговариваем.

Эрвин стоял у окна. Я видела его отражение.

— Если я соглашусь добровольно, — спросила я, — проблема исчезнет?

Флавия посмотрела на него, затем на меня.

— С точки зрения родовой системы — да.

— Даже после снятия метки?

— Нужно будет провести новое подтверждение или заключить союз через древнюю добровольную процедуру. Технически это возможно.

— То есть мы можем сохранить Кастенам высшую форму, если я добровольно соглашусь выйти за него.

— Вероятно.

— А если нет?

— Он потеряет центральное усиление.

Я почувствовала, как всё внутри сопротивляется самой постановке вопроса. Вот как работает настоящий принуждающий механизм. Не приказ. Не охрана у двери. Не угроза. Просто цена твоего «нет», которую заплатит человек рядом. Откажись — и он потеряет то, что любит. Согласись — и никто формально не заставлял.

Я вдруг поняла, почему первоначальное слово «добровольно» было настолько опасным для системы. Настоящий выбор существует только тогда, когда отказ не превращён в наказание для другого.

— Нет, — сказала я.

Флавия нахмурилась.

— Что?

— Это всё ещё не добровольность.

— Я не понимаю.

— Если мне говорят: «Вы свободны отказаться, но тогда мужчина рядом потеряет часть себя и способность выполнять долг рода», это не свободный выбор. Это просто более вежливая форма давления.

Флавия замолчала. Эрвин повернулся.

— Сольвейг.

— Нет. Я хочу, чтобы это было сказано.

Я взглянула на него.

— Вчера я согласилась стать вашей невестой, потому что сама решила. Поцеловала вас тоже потому, что сама решила. Сейчас система снова пытается сделать так, чтобы моё согласие стало единственным морально приемлемым вариантом.

Его взгляд изменился.

— Вы никому ничего не должны.

— Верно.

— Включая меня.

— Особенно вам.

Флавия тихо сказала:

— А если цена отказа затронет не только Эрвина?

Я повернулась.

— Тогда государство должно искать способ заменить функцию Кастенов, а не превращать мою жизнь в часть защитного механизма.

— Это может занять годы.

— Значит, надо было начать раньше.

Она приняла удар спокойно.

— Справедливо.

Эрвин подошёл к столу.

— Что произойдёт, если я официально откажусь от назначенного союза, но Сольвейг не будет ничего подписывать?

Флавия посмотрела на него.

— Вы хотите взять решение на себя.

— Я спрашиваю о механизме.

— Если отказ исходит от главы Кастен и регистрируется до завершения сочетания, эффект тот же. Родовая цепь размыкается.

— Её согласие не требуется?

— Для отказа — нет.

Я поняла раньше, чем он продолжил.

— Эрвин.

Он не посмотрел на меня.

— Значит, я могу освободить её от любого отношения к этому условию собственным отказом.

— Да, — сказала Флавия.

— И потеря формы будет моей.

— Да.

— Северный контур?

— Останется частично доступен. Но вам придётся передать часть обязанностей другим домам, пока Совет не найдёт замену.

— Политический статус Кастенов?

— С высокой вероятностью будет пересмотрен.

— Место рода среди семи великих домов?

Флавия замедлила ответ.

— Формально останется, пока Совет не изменит закон. Фактически дом без Высшего Обращения утратит главный аргумент для особого статуса.

Эрвин кивнул. Будто обсуждал чужой бюджет. Чужой земельный спор. Не собственную жизнь. Мне стало страшно.

— Не смейте принимать решение сейчас.

Он наконец посмотрел на меня.

— Вы запрещаете?

— Да.

— В нашем договоре этого пункта нет.

— Я внесу.

— Срок семь дней.

— Тем более. У вас есть семь дней не совершать героических глупостей.

Флавия неожиданно сказала:

— Я поддерживаю госпожу Эсмар.

Мы оба повернулись к ней.

— Не ожидала, — призналась я.

— Я показала документ не для того, чтобы лорд Кастен немедленно отказался от своей линии.

— А чтобы я согласилась?

— Чтобы вы оба знали цену до решения.

— Вы всё-таки надеетесь, что мы завершим союз.

— Да.

— Потому что система считает нас выгодными.

— Потому что Кастены действительно важны для Империи.

Я взглянула на неё.

— А если мы просто любим друг друга?

Фраза вырвалась раньше, чем я успела поставить между ней и собой хотя бы одно осторожное слово. Эрвин замер. Флавия тоже. Я закрыла глаза на мгновение.

— Я сказала «если».

— Конечно, — произнёс Эрвин.

По голосу было слышно, что он слишком хорошо запомнил.

— Не начинайте.

— Ничего не сказал.

— Вот поэтому раздражаете.

Флавия смотрела на нас и впервые выглядела не как глава Палаты. Просто женщина, которая увидела что-то любопытное.

— Если вы выберете друг друга сами, — сказала она, — я буду первой, кто признает, что Реестр к этому не имеет отношения.

— Вы говорите так, будто это вас обрадует.

— Очень.

— Почему?

— Потому что мне хотелось бы хотя бы раз увидеть союз, который система пыталась назначить по крови, а люди в итоге выбрали по совершенно другой причине.

Я не нашлась с ответом. Эрвин тоже. Флавия взяла со стола чёрную папку и протянула ему.

— Оставьте.

Он принял.

— Вы нарушаете правила Палаты.

— Копия принадлежит вашему родовому делу. После регистрации помолвки вы имеете право на неё.

— Очень вовремя.

— Я стараюсь пользоваться законом не только тогда, когда он мне удобен.

В этой фразе было больше самоиронии, чем я ожидала. Левена у двери наконец заговорила:

— Флавия, Совет не одобрит передачу.

— Совет пока ничего не спрашивал.

— Спросит.

— Тогда отвечу.

Я посмотрела на Левену.

— Вы тоже знали?

Она выдержала взгляд.

— Часть.

— Какую?

— Что Реестр учитывает родовые линии.

— А про двадцать семь вмешательств?

— Нет.

— Про старый закон?

— Знала, что редакции отличаются. Не знала содержания первой.

— Про Кастенов?

Левена посмотрела на Эрвина.

— Нет.

Флавия сказала:

— В Палате знание разделено намеренно.

— Чтобы никто не видел всю картину? — спросила я.

— Когда-то — именно поэтому. Сейчас я считаю это одной из главных причин, почему система стала неподконтрольной даже тем, кто должен её контролировать.

— И вы всё ещё глава Палаты.

— Да.

— У вас сложная работа.

— Вчера была проще.

Я почти улыбнулась. Почти. Потому что чёрная папка в руках Эрвина не позволяла забыть главное. Он открыл её снова. На последней странице стояла родовая печать. Ниже — схема Высшего Обращения Кастенов. Большой крылатый силуэт с дополнительными линиями вдоль груди и крыльев. Я впервые видела изображение того, во что Эрвин мог превращаться.

Не обычный дракон. Размер по сравнению с человеческой фигурой на схеме был почти неправдоподобным.

— Это ваша высшая форма? — спросила я.

Эрвин кивнул.

— Да.

Голос снова изменился. Совсем чуть-чуть. Я услышала. Флавия услышала тоже.

— Когда впервые обратились? — спросила я.

— В девятнадцать.

— Родители видели?

Он провёл пальцем над изображением.

— Отец.

— А мать?

— Не дожила несколько месяцев.

Я замолчала.

— Простите.

— Вы не знали.

Он смотрел на рисунок.

— Отец тогда сказал, что Кастены не потеряли линию. Я думал, это был один из лучших дней его жизни.

Теперь я понимала окончательно. Высшая форма для Эрвина была не просто силой. Это была память об отце. Доказательство продолжения рода. Обещание, которое он, возможно, всю жизнь считал выполненным. И чтобы отменить назначенный союз со мной окончательно, ему предлагалось собственными руками отказаться от этого наследия. Флавия тихо сказала:

— Поэтому я не хотела, чтобы вы читали только строку об отказе без объяснения.

Эрвин закрыл документ.

— Я понял.

— Не принимайте решение сегодня.

— Это приказ главы Палаты?

— Просьба женщины, которая слишком много раз видела, как люди принимают необратимые решения сразу после неприятной правды.

Он посмотрел на неё.

— Удивительно разумно.

— Иногда со мной случается.

Я поднялась.

— На сегодня разбирательство закончено?

Флавия кивнула.

— Формально мне ещё нужно задать несколько вопросов о вашей идентификационной записи.

Я вздохнула.

— Конечно.

— Но после всего остального они выглядят почти скучно.

— Спрашивайте.

— Вы по-прежнему утверждаете, что помните другую жизнь и не обладаете личными воспоминаниями Сольвейг Эсмар?

— Да.

— Имя из прежней жизни сообщать отказываетесь?

Эрвин повернул голову. Этот вопрос мы с ним ещё не обсуждали.

— Пока да.

Флавия не настаивала.

— Понимаю.

— Серьёзно?

— Если Реестр не способен отличить вас от прежней Сольвейг, ваше настоящее происхождение сейчас является одной из немногих вещей, которых система о вас не знает. Я бы тоже не спешила отдавать его Палате.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Вы очень странный глава организации, которой я не доверяю.

— Стараюсь расширять профессиональные навыки.

— Это уже почти моя фраза.

— Плохое влияние.

Эрвин тихо сказал:

— Вот теперь их две.

— Не начинайте.

Флавия поставила официальную отметку на листе.

— Госпожа Эсмар явилась по вызову, дала объяснения, ограничений на перемещение не устанавливается.

— Так просто?

— Вы ожидали, что я вас запру?

— Вчера ваши люди собирались.

— Вчера мы не понимали природу сбоя.

— А сегодня?

Она посмотрела на чёрную папку.

— Сегодня я понимаю, что проблема значительно больше одной женщины, которую Реестр считает умершей.

— Успокоили.

— Не пыталась.

Мы уже направились к двери, когда Флавия окликнула Эрвина.

— В вашем документе есть приложение. Последний лист.

Он открыл папку. В таблице поколений последней стояла строка: ЭРВИН КАСТЕН — СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР. Статус: НЕ ЗАВЕРШЕНО.

Ниже было условие: при окончательном отказе главы Кастен центральная поддержка Высшего Обращения прекращается без переноса на другое сочетание.

— Для остальных домов возможен пересчёт, — сказала Флавия. — Для Кастенов — нет. Линия достигла предельной точки, а сочетание Кастен — Эсмар осталось последним расчётным способом сохранить полную Высшую форму.

— Если мы не завершим союз? — спросила я.

— Дом Кастен первым из семи оставшихся великих домов начнёт терять Высшее Обращение уже в нынешнем поколении.

Эрвин ничего не сказал. И я с пугающей ясностью поняла цену: чтобы окончательно освободить меня от назначенной истинности, ему придётся отказаться не только от выгодного брака или старой привилегии рода.

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму.