Глава 9.

Лианна прокралась в свои покои, когда небо на востоке уже начало сереть. В замке было тихо — та особенная, предрассветная тишина, когда даже слуги ещё спят, а стражники клюют носом на постах. Она скинула мокрый плащ, стащила сапоги и, не раздеваясь, рухнула в постель. Тело дрожало — не от холода, а от всего пережитого. От страха. От боли. От любви.

Слёзы текли сами собой. Она не пыталась их остановить. Уткнулась лицом в подушку, пахнущую лавандой — Эльза всегда клала под наволочку сушёные цветы, — и закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Ей снился лес. Не тот тёмный, пугающий лес из детских сказок, а другой — серебряный, залитый лунным светом. Деревья стояли в снегу, и снег этот искрился, как россыпь алмазов. Где-то далеко, за вершинами сосен, пела луна — низким, вибрирующим голосом, похожим на волчий вой. И из этого света, из этого пения, из этого леса вышел он. Огромный белый волк с голубыми глазами. Он подошёл к ней — не крадучись, а спокойно, уверенно, — и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его густую серебристую шерсть, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло — такое, какого не давал ни один камин. Волк смотрел на неё, и в его глазах она видела не зверя, а Эйнара. Её Эйнара. И он говорил с ней — без слов, одними образами. Он показывал ей высокие горы, зелёные долины, город, вырезанный в стволах исполинских дубов. « Я найду тебя, — звучало в её сердце. — Когда придёт время».

Она проснулась с тяжёлой головой.

За окном уже давно рассвело. Мягкий, золотистый свет лился сквозь открытое окно, и вместе с ним в комнату вплывал запах цветущего боярышника и молодой травы. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и в его дуновении слышалось что-то успокаивающее, почти колыбельное. Где-то в саду заливался зяблик — самозабвенно, звонко, как будто торопился высказать миру всё, что накопилось за долгую зиму.

Лианна лежала, глядя в потолок, и чувствовала такую усталость, будто не спала вовсе. Камин не горел — да он и не был нужен в это время года, — но в комнате было тепло. Солнечный луч, проникший сквозь окно, медленно полз по каменному полу, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Ей не хотелось двигаться. Не хотелось вставать, одеваться, выходить к завтраку, видеть Изольду, отвечать на вопросы. Ей хотелось только одного — снова закрыть глаза и вернуться в тот серебряный лес. К нему. К его голубым глазам, к его тихому «Лиан», к ощущению, что всё возможно.

Но реальность была неумолима. Эльза, зашедшая с завтраком, всплеснула руками:

— Леди Лианна! Вы опять заболели? Вы бледная, как снег!

— Я не больна, — ворчливо ответила Лианна, не поворачивая головы. — Просто устала. Можно я сегодня не буду вставать?

Эльза поджала губы и, вместо того чтобы выйти, присела на край кровати. Это было так неожиданно, что Лианна повернула голову. Обычно служанка не позволяла себе таких вольностей.

— Ну, если вы не больны, тогда у меня для вас новость, — сказала Эльза, понизив голос. — Сегодня ночью ни одной растерзанной овцы. И кур всех пересчитали — все целы. И козы на месте. Стражники всю ночь патрулировали, а зверя так и не видели.

Лианна замерла. Эльза, не замечая её реакции, продолжала:

— Говорят, может, ушёл он. Или испугался. Седрик рвёт и мечет — охота сорвалась. А слуги радуются: наконец-то можно спать спокойно, без оглядки. Я вот тоже всю неделю тряслась, когда в прачечную ходила. А сегодня — тихо. Как будто и не было ничего.

Она взглянула на Лианну и вдруг осеклась.

— Леди Лианна, вы... вы улыбаетесь? В кои-то веки!

Лианна действительно улыбалась. Чуть заметно, уголками губ. Зверь ушёл. Зверь испугался. Нет, она знала правду. Зверь не испугался — зверь покинул замок. И теперь он далеко, в безопасности.

— Просто... хорошая новость, — сказала она, откидываясь на подушки.

Служанка пожала плечами и вышла, а Лианна закрыла глаза. Впервые за эту бесконечную, страшную неделю она почувствовала, как отпускает напряжение. Эйнар жив. Он на свободе. И однажды он вернётся.

А через час в дверь постучали — явился лекарь. Тот самый мэтр Корвин, сухой и строгий. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание. Потом выпрямился и развёл руками:

— Никакой хвори я не вижу. Сердце ровное, лёгкие чистые. Это меланхолия, леди Лианна. Бывает у юных дев весной. Пейте отвар из горных трав, гуляйте, когда выглянет солнце, и не лежите целыми днями в постели — от этого только хуже.

Лианна кивнула, но совету не последовала. Она осталась в постели. Лежала, смотрела на огонь в камине и думала о нём. Где он сейчас? Добрался ли до леса? Не замёрз ли? Не напали ли на него стражники?

Она верила ему. И это было единственное, что у неё осталось.

Эйнар выбрался из замка через брешь в стене. Земля была влажной после недавнего дождя, и его сапоги тут же увязли в мягкой, податливой почве. Пахло мокрой травой, прошлогодней прелью и чем-то сладким — то ли цветущим боярышником, то ли дикой сливой. Он бежал, пока замок не превратился в тёмное пятно на фоне звёздного неба, пока лёгкие не начало жечь от влажного весеннего воздуха, а ноги не налились свинцом. И только когда Воронье Гнездо окончательно скрылось за скалами, он позволил себе остановиться.

Лес встретил его тишиной. Здесь, среди вековых сосен, только-только сбросивших зимнее оцепенение, было почти уютно. Ветви, покрытые свежей, клейкой хвоей, образовывали подобие сводов, и сквозь них пробивался лунный свет — серебристый, мягкий. Под ногами шуршали прошлогодние иголки, смешанные с молодой травой. Где-то в глубине чащи ухал филин, и его голос разносился далеко окрест.

Эйнар снял заплечный мешок, развязал его и достал флягу с водой. Сделал глоток. Потом ещё один. Потом вытащил плащ, что дала Лианна, и закутался в него. Плащ пах ею — травами, воском, теплом. Эйнар закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что она рядом. Что её пальцы снова перебирают его волосы. Что её голос шепчет его имя — «Эйнар».

Он открыл глаза. Сейчас не время для грёз. Нужно было идти.

Он не знал дороги. Он вообще плохо помнил эти места — когда его везли в замок, он был слаб и полубессознателен. Но внутри него, где-то на уровне инстинкта, жило чувство направления. Там, на севере, лежали его земли. Его дом. Он двинулся на север, ориентируясь по звёздам.

Днём шёл, ночью спал, завернувшись в плащ, — весенние ночи ещё хранили прохладу, но волчья кровь грела его, не давая замёрзнуть. Ел то, что дала Лианна: вяленое мясо, сухари, сыр. Экономил, хотя голод давал о себе знать. Но голод был ему привычен — он пережил месяцы в подземелье на объедках, переживёт и здесь.

На третий день мясо кончилось. На пятый — сухари. На седьмой — сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней — или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги — слишком мал был, когда его увезли, — но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, — суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия — трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, — чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом — шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.

— Ты всё-таки вернулся, юный принц.

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за остова сгоревшего амбара. Эйнар резко обернулся. На поваленном бревне, покрытом молодым мхом, сидел старик. Он был так стар, что, казалось, вышел прямо из легенд о Первых Временах: длинная седая борода, спутанные волосы, одежда из шкур, подпоясанная простой верёвкой. Лицо его пересекали глубокие морщины, а шрамы на руках говорили о том, что он пережил не одну битву. Но глаза — те самые, янтарные, — смотрели на Эйнара живо и цепко.

— Ты кто? — спросил Эйнар. Голос его прозвучал хрипло после долгого молчания.

Старик не торопился с ответом. Он поднялся с бревна, опираясь на резной посох, и подошёл ближе. Оглядел Эйнара с ног до головы — оценивающе, как оценивают породистого коня или добрый клинок.

— Меня зовут Ульрих. Я был хранителем памяти этого клана. Теперь я последний, кто помнит. — Он помолчал. — А ты — сын Торвальда. Я узнал тебя по глазам. У твоего отца были такие же. Садись, волчонок.

Эйнар не сел. Он стоял, глядя на старика, и внутри него боролись недоверие и странная, щемящая надежда.

— Мой отец... — начал он, но Ульрих перебил:

— Твой отец был лордом Северных земель, я знаю, юный лорд. Он погиб, защищая деревню. А ты — наследник. Последний наследник северных земель. Твоя тётя теперь регент в северных землях. Я не знаю всех подробностей, путники, идущие через лес, иногда рассказывают старику Ульриху вести с севера.

Он достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу, и протянул Эйнару. Тот взял свёрток, развернул — и замер. На ладони лежало кольцо. Тяжёлое, старинной работы, с выгравированным на печатке бегущим волком. Волк был точь-в-точь таким, каким Эйнар сам рисовал углём на стенах камеры, — морда поднята к небу, лапы вытянуты в беге. Кольцо тускло блестело в скупом весеннем свете, и от него исходило странное, почти забытое тепло.

— Золото, — прошептал Эйнар.

— Разумеется, — хмыкнул Ульрих. — Серебро — яд для нашего рода. Неужели ты думал, что лорды Верлорна стали бы носить на пальце то, что может убить их? Это кольцо выковали гномы Каменного Предела по заказу твоего прадеда. Оно из чистого золота горных жил. Ему четыреста лет, и оно ни разу не меняло владельца по чужой воле.

Эйнар смотрел на кольцо, и в памяти всплывали смутные, как старый сон, образы. Отец. Высокий, широкоплечий, с белыми волосами, как у него самого. Отец, который подбрасывал его к потолку и смеялся. Отец, на чьём пальце это кольцо сияло, как маленькое солнце.

— Это кольцо отца, — сказал он.

— Да. — Ульрих кивнул. — Я снял его с руки Торвальда, когда граф Корвейский ушёл, оставив тела гнить на снегу. Я сохранил его. Надень. Оно твоё.

Эйнар надел кольцо на указательный палец. Оно село идеально — будто ждало его все эти годы. Металл был холодным лишь мгновение, а потом стал нагреваться от тепла его руки. Словно узнал хозяина. Словно приветствовал. Эйнар сжал кулак и почувствовал, как по телу разливается странное, древнее спокойствие. Он больше не был просто беглецом. Он был наследником. Последним из рода Серебряного Плаща.

— Расскажи мне всё, — сказал он глухо.

И старик рассказал. О доме Серебряного Плаща, о северных землях Верлорна. О том, как люди нарушили старый договор и напали на деревню. О том, как мать Эйнара закрыла его собой и велела бежать. О том, как граф Корвейский взял мальчишку в плен — не из милости, а на потеху. И о том, что королева-регент Морвейна, младшая сестра Торвальда, до сих пор правит Верлорном и до сих пор ждёт вестей о пропавшем племяннике.

Эйнар слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Гнев. Боль. Надежда. И решимость — та самая, что помогла ему выжить в подземелье. Теперь он знал, куда ему идти.

— Идём, — сказал Ульрих, поднимаясь. — У меня есть хижина. И много работы для твоих рук. И для твоего волка.

Эйнар бросил последний взгляд на пепелище и пошёл за ним. Он не оглядывался. Прошлое осталось позади. Впереди была дорога — долгая, трудная, опасная. Но где-то в конце этой дороги его ждала девушка с серыми глазами.

Он вернётся к ней. Чего бы это ни стоило.

Весна вступала в свои права, а вместе с ней тянулись и дни — серые, одинаковые, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле. Для обитателей Вороньего Гнезда ничего не изменилось: Седрик всё так же охотился и проигрывал деньги в кости, Изольда всё так же тиранила слуг, граф всё так же был суров, занят делами. Но для Лианны мир перевернулся.

Она потеряла Эйнара — и вместе с ним потеряла часть себя. Ту часть, что смеялась по ночам у камина, читала вслух сказки, запускала пальцы в мягкие белые волосы. Ту часть, что была просто Лиан, а не леди Лианной Корвейской. Теперь эта часть лежала где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, как спящий зверёк, и не подавала признаков жизни.

Дни она проводила как в тумане. Вставала по утрам, позволяла Эльзе одеть себя, спускалась к завтраку, отвечала на вопросы — коротко, односложно, без прежней живости. Уроки с мэтром Бейлом, которые она раньше любила, теперь казались пресными. Чтение не приносило радости — слишком больно было вспоминать, как они с Эйнаром читали вместе, склонившись над книгой. Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на море и старый дуб, покрытый свежей, клейкой листвой, и ждёт. Ждёт, что на подоконник бесшумно спрыгнет знакомая тень. Но подоконник оставался пустым.

Эльза первая заметила перемену. Она ничего не говорила, только вздыхала, глядя, как госпожа ковыряет ложкой овсянку, не съедая и половины. Подливала отвар из зверобоя — от меланхолии, как советовал лекарь, — и старалась не докучать расспросами. Но однажды вечером, расчёсывая Лианне волосы перед сном, всё-таки не выдержала:

— Леди Лианна, вы как будто... как будто потеряли что-то. Или кого-то.

Лианна вздрогнула. Встретилась с Эльзой взглядом в зеркале — и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что в замке жил оборотень, которого она полюбила и выпустила на свободу? Что каждую ночь она ждёт его возвращения? Эльза не поняла бы. Никто не понял бы.

— Я просто устала, — сказала она.

Эльза кивнула, но было видно: она не поверила.

Кайл тоже заметил.

Он приходил к ней чаще обычного. Находил предлоги: то принести свежий творог, который прислали из деревни, то показать новую фигурку, вырезанную из дерева, то просто спросить, не хочет ли она прогуляться. Лианна соглашалась — не потому что хотела, а потому что отказы причиняли ему боль. Они шли к скалам или в парк, где уже зацветали поздние розы, и говорили — вернее, говорил в основном Кайл. О лошадях, о погоде, о том, о сём. Лианна слушала, кивала, иногда даже улыбалась. Но улыбка эта была как весеннее солнце — светит, но не греет.

Однажды Кайл не выдержал.

Они сидели на старой скамье под дубом. Дерево уже полностью покрылось молодой листвой, и сквозь неё пробивались солнечные лучи, расчерчивая землю золотыми полосами. Пахло влажной землёй и цветущим боярышником. Кайл что-то рассказывал о новой кобыле, но вдруг осёкся и замолчал.

— Лианна, — сказал он тихо. — Что с тобой?

Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.

— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.

— Не лги, — сказал он. — Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама — где-то далеко.

Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её — он никогда не торопил.

— Я не могу сказать тебе, — прошептала она наконец. — Прости. Не сейчас.

Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.

— Когда сможешь — скажи, — ответил он. — Я буду рядом. Всегда.

И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы — он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки — то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала — и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.

Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.

Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью — и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.

Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.

У неё было лицо, какие запоминаются надолго, — из тех, что преследуют в снах и заставляют оглядываться на улице. Тонкие, аристократичные черты, унаследованные от матери, говорили о древней крови: высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдый, но нежный подбородок. Кожа её, бледная, как у всех, кто живёт на севере, отливала перламутром в свете свечей и казалась почти прозрачной в сумерках. Губы, карминовые, точно спелая вишня, выделялись на этом бледном лице ярким пятном — единственная дерзкая нота в её облике. Слуги шептались, что такие губы были у леди Элинор и что они сводили с ума не одного мужчину.

Но главным её сокровищем были глаза — большие, серые, как грозовое небо над Морем Туманов. Они могли быть холодными, как сталь клинка, когда она смотрела на Изольду; могли быть тёплыми и лучистыми, когда она смеялась с Кайлом; а могли становиться бездонными, полными затаённой печали, когда она глядела на старый дуб за окном и ждала. В эти минуты всякий, кто видел её, понимал: эта девушка носит в сердце тайну. Тайну, которая и красит, и ранит её.

Тёмные волосы, густые и блестящие, как шёлк, она заплетала в простую косу, спускавшуюся до пояса. Никаких замысловатых причёсок. Она не красилась, не румянилась, не пудрилась, как придворные дамы, и оттого её красота казалась ещё более живой. Дикой. Естественной. Как северное море, как осенний ветер, как те скалы, на которых стоял замок.

Она по-прежнему много читала. В библиотеке, она отыскала трактаты по истории Семи Королевств, атласы звёздного неба, потрёпанные фолианты о оборотнях и даже несколько запретных книг по магии, уцелевших после церковных чисток. Мэтр Бейл, совсем уже седой и сгорбленный, только диву давался: его ученица знала о мире больше, чем иные рыцари, что ходили походами. Она могла наизусть прочесть родословную королей Аркендейла, перечислить все кланы оборотней и их гербы, рассказать о повадках грифонов и целебных свойствах северных трав. В её голове хранилась целая вселенная — но сердце хранило лишь одно.

Эйнар. Мой Эйнар.

Она не переставала ждать. Ни на день, ни на час. Она ждала его в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — ждала, когда её сверстницы уже вовсю мечтали о замужестве и примеряли подвенечные платья. Ждала в семнадцать и восемнадцать, когда Седрик начал заводить разговоры о женихах, а Изольда — составлять списки выгодных партий. Ждала сейчас, в девятнадцать, когда её окно всё так же выходило на старый дуб, а на подоконнике лежал кусочек янтаря — подарок Кайла, — и деревянный волк с янтарными глазами-бусинами.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, жив ли он. Но каждую ночь, прежде чем задуть свечу, она смотрела на луну и шептала одно и то же слово. Его имя. Имя, которое стало для неё молитвой, надеждой, смыслом.

— Эйнар.

Кайл всё так же был рядом. Он вытянулся, раздался в плечах, из оруженосца превратился в молодого мужчину. Седрик, невзлюбил его ещё больше — возможно, потому что Кайл был тем, чем сам Седрик не был никогда: честным, трудолюбивым, верным. Но выгнать его не мог: граф, умирая, взял слово, что Кайл останется в замке.

Однажды весенним вечером — они сидели на старой скамье под дубом. Кайл был молчалив и напряжён, вертел в руках какую-то деревянную фигурку, не решаясь заговорить. Лианна чувствовала: что-то назревает.

— Лианна, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, непривычно серьёзно. — Я... я должен тебе кое-что сказать. Я давно хотел.

Она повернулась к нему. В его серо-голубых глазах плескалась буря — страх, надежда, решимость. И она вдруг поняла, что он сейчас скажет. Поняла — и испугалась.

— Кайл... — начала она, но он перебил:

— Нет, дай мне договорить. Иначе я никогда не решусь. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Люблю с детства. С тех пор, как мы строили замки из песка на пляже. С тех пор, как ты выхаживала птенца, а я таскал тебе червей. Я всё ждал, что когда-нибудь... что ты заметишь. Но ты не замечаешь.

Он замолчал. Ветер шелестел молодой листвой. Где-то далеко кричали чайки.

Лианна опустила глаза. В груди у неё боролись жалость и благодарность — и что-то похожее на боль. Она знала, что сейчас сделает ему больно. Но ложь была бы ещё больнее.

— Кайл, — сказала она тихо. — Ты мой лучший друг. Ты был рядом, когда мне было плохо. Ты был рядом, когда у меня никого не осталось. Я люблю тебя — но не так, как ты хочешь.

Он молчал, глядя в землю. Его пальцы, сжимавшие фигурку, побелели.

— Прости, — добавила она. — Моё сердце... оно занято. Уже давно.

— Кем? — спросил он глухо.

Лианна покачала головой.

— Я не могу сказать. Но он есть. И он вернётся. Я верю.

Кайл долго молчал. Потом поднялся, сунул фигурку в карман и посмотрел на неё — не со злостью, не с обидой, а с той тихой печалью, которая была страшнее любых упрёков.

— Я буду ждать, — сказал он. — Если он не вернётся... если ты передумаешь... я буду здесь.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но что-то удержало его — какая-то горькая, отчаянная мысль, которая жгла изнутри. Он резко обернулся. В его глазах больше не было тихой печали — в них кипела буря. Смягчение. Ревность. Недоверие. Он смотрел на Лианну так, будто видел её впервые.

— Кто он? — повторил Кайл, и на этот раз голос его прозвучал жёстче. — Я знаю всех в замке. Я знаю каждого, кто на тебя смотрит. Я знаю каждого, кто к тебе подходил. Никого не было. Кто? Ты не покидала замок. Ты ни с кем не говорила дольше, чем со мной. Когда? Когда ты успела?

Лианна молчала. Её пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули.

— Ты сказала — «занято», — продолжал Кайл. Он больше не скрывал боль — она рвалась наружу, как вода из треснувшего кувшина. — Но я не вижу никого. Я не слышал ни о ком. Ты... — он осёкся, и в его глазах мелькнула страшная догадка. — Это кто-то, кого здесь нет. Кто-то, кого ты скрывала. От всех. Даже от меня.

Он опустился обратно на скамью, но теперь не рядом с ней, а на расстоянии. Его пальцы, всё ещё сжимавшие деревянную фигурку, побелели.

— Расскажи мне. — Это была не просьба, а требование. — Я имею право знать. Я ждал семь лет. Семь лет, Лианна. И всё это время ты смотрела не на меня. Ты смотрела куда-то вдаль.

Повисла тишина. Ветер шумел в кронах дуба, и этот шум был похож на чей-то далёкий голос. Лианна закрыла глаза. Семь лет она хранила эту тайну — семь лет носила её в сердце, как уголёк, который боялась затушить. Ни Эльза, ни мэтр Бейл, ни даже Кайл — никто не знал. Но теперь, глядя в его измученное, растерянное лицо, она поняла: больше нельзя. Если она не расскажет сейчас, эта тайна отравит всё, что между ними есть. И она расскажет. Всё.

— Ты помнишь, — начала она тихо, — того мальчика в подземелье? Того, кого мой отец держал в последней камере?

Кайл нахмурился. Он помнил смутные слухи — что-то о пленнике, о «волчонке», которого старый граф взял в набеге. Но это было так давно.

— Смутно, — ответил он. — Говорили, что он сбежал. Или умер. Никто толком не знал.

— Он не умер. — Лианна подняла на него глаза. — Я нашла его. Когда мне было двенадцать. Спустилась в подземелье и нашла. Он был худой, грязный, напуганный. Он не говорил на нашем языке. Он был как дикий зверёк, загнанный в клетку.

Кайл слушал, не перебивая. Его лицо застыло, как маска.

— Я стала приходить к нему. Каждую ночь. Крала еду с кухни, приносила одежду, книги. Учила его говорить. Учила читать. — Она говорила, и голос её наполнялся теплом, которое пробивалось сквозь боль. — Он учился быстро. Очень быстро. Через несколько месяцев он уже читал «Сказания о Звёздных Королях». Он называл меня не Лианной, а Лиан. Никто никогда не называл меня так.

— Лиан, — повторил Кайл одними губами, и в его голосе прозвучала горечь.

— Он был оборотнем, — продолжала Лианна. Его деревню сжёг мой отец, а его самого бросили в камеру. Он был наследником — сыном лорда, о котором я тогда ничего не знала. Но это не важно. Важно то, что я... — она запнулась, но заставила себя договорить, — ...я полюбила его. Не знаю, когда. Может, когда он впервые улыбнулся. Может, когда он положил голову мне на колени, а я гладила его волосы. Может, когда он поцеловал меня в лоб и сказал: «Я вернусь».

Кайл молчал. Его грудь тяжело вздымалась. В глазах читалось смятение — он пытался переварить всё, что услышал.

— Я помогла ему сбежать, — сказала Лианна. — Той зимой, когда по замку рыскали стражники с собаками. Я вывела его через старую брешь в стене — ту самую, которую мы с тобой нашли в детстве. Он обещал вернуться.

— И ты ждёшь, — прошептал Кайл. — Семь лет.

Он резко встал. Прошёлся туда-сюда по дорожке, запустив пальцы в волосы. Остановился. Обернулся.

— Ты ждёшь оборотня, — сказал он, и в его голосе смешались боль и гнев. — Того, кто может никогда не вернуться. Того, кто, может быть, уже погиб где-то в северных лесах. И ты ждёшь его. А я... — он осёкся. — А я семь лет был рядом и не знал.

— Я не могла сказать, — ответила Лианна. — Никому. Ты первый, кто узнал.

Кайл долго смотрел на неё. Потом горько усмехнулся.

— Знаешь, что самое страшное? Я не могу злиться на тебя. Я не могу злиться на него. Я даже не знаю его. Но я знаю тебя.

Он сунул руку в карман и достал фигурку — ту самую, которую вертел весь вечер. Это был волк. Вырезанный из светлого дерева, с янтарными глазами-бусинами. Почти такой же, как тот, что он подарил ей когда-то. Кайл протянул его Лианне.

— Я вырезал его для тебя, — сказал он. — Ещё один волк. Может, он принесёт тебе удачу. Может, твой оборотень вернётся. Я... я надеюсь, что он вернётся. Ради тебя.

— Кайл... — Лианна взяла фигурку, и её пальцы дрожали. Слёзы текли по её щекам.

— Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Я всё понимаю. И я... я не перестану быть твоим другом. Даже после этого.

Он развернулся и ушёл. На этот раз — не оборачиваясь. Лианна осталась одна на скамье, сжимая в одной руке деревянного волка. Два подарка. Две любви. Одна — верная, земная, терпеливая. Другая — далёкая, как звёзды, и сильная, как лунный свет.

После того разговора что-то надломилось. Кайл не перестал быть её другом — он был не из тех, кто отворачивается и уходит. Но между ними пролегла трещина. Невидимая, но ощутимая, как рубец на зажившей ране. Они всё так же здоровались при встрече, всё так же обменивались короткими фразами, всё так же иногда сидели на старой скамье. Но прежней лёгкости уже не было.

Он больше не приносил ей деревянных фигурок — только однажды, на день рождения, оставил на подоконнике маленького сокола, вырезанного из тёмного дуба. Без записки. Без слов. Просто сокол. Лианна поняла: это знак. Сокол — вольная птица, которая не принадлежит никому. Так он видел её теперь.

Кайл стал больше времени проводить в конюшне, в кузнице, на охоте. Он брался за любую работу, которая позволяла не сидеть на месте и не думать. Слуги замечали, что он похудел, стал молчаливее, и списывали это на обычную зимнюю хандру. Но Лианна знала: это её вина. Вернее, не вина — так бывает, когда говоришь правду, а правда делает больно.

Иногда она ловила его взгляд издалека — через двор, через зал, через парк. Он всё ещё смотрел на неё. Но теперь в его глазах не было надежды. И тихая, смиренная печаль.