Глава 8.

Зима вступила в свои права.

Она пришла не мягкой поступью, а ударила сразу — ледяным ветром, что выл в бойницах замка, как голодный зверь, и снегом, который за одну ночь укрыл скалы и крыши толстым белым одеялом. Море Туманов почернело и стало злым: волны с грохотом разбивались о скалы, вздымая тучи ледяных брызг. Дни сделались короткими и серыми, а ночи — долгими и морозными. В замке стало ещё холоднее, чем обычно: сквозняки гуляли по коридорам, и даже камины, которые топили, не жалея дров, не могли прогнать сырость, засевшую в древних камнях.

Но Лианна почти не замечала холода. Её грела тайна. Каждую ночь, когда замок затихал и луна поднималась над старым дубом, Эйнар приходил в её покои. Теперь он делал это почти не таясь. Когда пустая камера обнаружилась, стражники доложили графу — и тот лишь отмахнулся.

— Волчонок слаб, — произнёс он равнодушно, глядя в окно на заснеженные скалы. — Сгинет в ледяных пустынях, как все его сородичи.

Никто не искал беглеца. Никто не рыскал по замку. Всем было всё равно. И это равнодушие стало для Эйнара лучшей защитой.

Однако оставаться в замке просто так, прячась по углам, было опасно. Слишком много глаз, слишком много ушей. И тогда Лианна придумала план — смелый, но единственно возможный. Если волка не ищут, он может ходить у всех на виду.

Краску раздобыла Эльза — сама того не зная. Лианна сказала ей, что хочет подкрасить старую шаль в чёрный цвет, и служанка, не задавая лишних вопросов, принесла из кладовой пузырёк с краской, которой пользовались для окраски тканей. Лианна передала его Эйнару, и через день белые волосы исчезли, сменившись иссиня-чёрными, как вороново крыло. Это изменило его до неузнаваемости. Без лунного ореола вокруг головы он казался старше, проще, незаметнее — обычный темноволосый юноша, каких много.

Одежда была проста: грубая льняная рубаха, шерстяная туника, стёганый жилет, замшевая куртка оторочена мехом зайца. Все что носила прислуга. В замке появился новый работник. Никто не удивился: перед зимой всегда набирали лишних людей — чистить снег, колоть дрова, помогать на кухне. Парень назвался Арном и сказал, что пришёл с восточных деревень искать работу. У него не было рекомендаций, но он был силён, молчалив и работал усердно. Таких брали охотно. Молодым кухаркам Арн приглянулся сразу: высокий, плечистый, с иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами, которые на свету отливали сапфиром. Девушки наперебой подкладывали ему лучшие куски, смеялись его коротким ответам, поправляли волосы и бросали на него долгие взгляды из-под ресниц.

Эйнар принимал их внимание спокойно. Он научился у Лианны — за эти месяцы — как держаться с людьми. Улыбался в ответ на шутки, поддерживал разговор, если к нему обращались, даже пару раз помог разгрузить мешки с мукой, за что получил от поварихи лишний кусок пирога. Но дальше этого дело не шло. Девушки, как ни старались, не могли пробиться сквозь ту невидимую стену, что он выстроил вокруг себя. Он был вежлив, но равнодушен. Внимателен, но холоден. Его сердце было занято — без остатка, без надежды на то, что кто-то другой сможет занять в нём место.

Эйнар спал в каморке при кухне — той самой, что соседствовала с каморкой Кайла, — днём колол дрова, таскал воду, чистил стойла. Даже стражники, которые когда-то швыряли ему объедки, проходили мимо, не оборачиваясь. А по ночам, когда замок затихал, Арн исчезал — и появлялся Эйнар. Он больше не крался по коридорам, как тень: теперь у него были ключи от некоторых дверей и законное право ходить по замку. Подняться в восточное крыло под предлогом, что нужно проверить печи, было проще простого.

И он приходил к Лианне. Почти каждую ночь. Садился на ковёр у камина, стягивал с головы капюшон, и в отсветах огня его волосы отливали синевой, а глаза блестели, как два сапфира. Он больше не был узником. Он был свободен — настолько, насколько это вообще возможно для оборотня в человеческом замке. И Лианна, глядя на него, думала: может быть, всё обойдётся. Может быть, они продержатся до весны а может Эйнар останется с ней навсегда. Думала что зверь никогда не проснется.

Но зверь не спал внутри Эйнара. Он только просыпался.

Они сидели у камина, на старом ковре, среди подушек, и говорили обо всём на свете. Эйнар читал уже почти свободно, и Лианна приносила ему книги из библиотеки. Он проглатывал их одну за другой, как голодный проглатывает хлеб, и просил ещё. Истории о древних королях, сказки, толмуты великих полководцев, — всё шло в дело. А когда книги заканчивались, они просто говорили. О море. О лесе. О том, что там, за горизонтом, лежат земли, где не бывает зимы.

Лианна не могла признаться ему в том, что чувствовала. Это было слишком большое, слишком важное, чтобы облечь в слова. «Я люблю тебя» — фраза казалась простой, но за ней стояло так много, что у неё перехватывало дыхание при одной мысли. Она боялась, что, произнеся это вслух, спугнёт то хрупкое чудо, что возникло между ними. И ещё она боялась, что он ответит ей тем же — и тогда всё станет ещё сложнее. Потому что как могут быть вместе дочь графа и пленный оборотень?

Эйнар тоже не говорил о чувствах. Но иногда, когда она засыпала на ковре, уронив голову ему на колени, он накрывал её пледом и сидел рядом, охраняя её сон, как волк охраняет свою стаю. А однажды, проснувшись среди ночи, Лианна увидела, что он смотрит на неё — и в его голубых глазах было что-то такое, от чего её сердце забилось быстрее. Он не отвёл взгляда. Только тихо сказал: «Спи, Лиан». И она заснула с этим голосом.

Эйнар сказал однажды, глядя на снег за окном: «Я перезимую здесь. В замке тепло. Еда есть. Книги. Ты». Последнее слово он произнёс тише остальных. «Мне нужно уходить». И добавил, помолчав: «Если захочешь — заберу тебя с собой, я не могу здесь оставаться долго». Лианна тогда не ответила, только смотрела на огонь, и в груди её боролись страх и надежда.

На следующий день после того разговора Лианна вышла на прогулку. Зима уже отступила — нехотя, медленно, как отступает море во время отлива, оставляя после себя лужи талой воды и островки мокрой, жухлой травы. Снег, ещё недавно укрывавший двор толстым белым одеялом, теперь съёжился до серых, ноздреватых сугробов, притаившихся в тени стен. С крыш капало — мерно, звонко, и этот звук был похож на музыку: весна отсчитывала свои первые, робкие такты.

Воздух пах иначе. Не морозной свежестью, не дымом очагов, а чем-то сладковатым и влажным — пробуждающейся землёй, прошлогодней листвой, обещанием скорого тепла. На старом дубе, что рос у восточной стены, уже набухли почки — пока ещё тугие, закрытые, но готовые вот-вот раскрыться. Птицы, вернувшиеся с юга, деловито сновали в ветвях, и их щебет разносился по двору.

Лианна шла через двор, кутаясь в плащ скорее по привычке, чем по необходимости — утренний ветер был прохладен, но уже не кусался, как зимой. Её сапожки ступали по мокрой брусчатке, и она старательно обходила лужи, в которых отражалось бледное, но уже почти весеннее небо. Она думала о словах Эйнара. «Если захочешь — заберу тебя с собой». От этих слов сердце то замирало, то пускалось вскачь, как пойманная птица. Весна всегда была временем надежд, временем новых начинаний. Но сейчас, впервые в жизни, надежда казалась ей не далёкой мечтой, а чем-то осязаемым. Чем-то, до чего можно дотянуться рукой. Если хватит смелости.

В конюшне было тепло и сумрачно. Пахло сеном, лошадьми и кожей — тот самый запах, который Лианна с детства любила. Кайл, как обычно, был там: он работал и что-то тихо насвистывал. Завидев Лианну, он отложил инструмент и вытер руки о край рубахи.

— Леди Лианна! — Он улыбнулся, но улыбка вышла чуть грустной. — Давно ты ко мне не заходила. Я уж думал, ты забыла дорогу в конюшню.

— Не забыла, — ответила она, подходя ближе. — Просто... была занята.

— Я рад, что ты ко мне пришла. Ты... ты выглядишь хорошо. Очень.

Он сказал это с той особенной, застенчивой интонацией, за которой пряталось нечто большее. Лианна заметила, как он покраснел, и поспешила перевести разговор на другое.

— А ты как? Всё работаешь? Седрик не обижает?

— Седрик, как всегда. — Кайл пожал плечами. — Но я привык. А ещё... — он замялся, — ...я тут вырезал кое-что. Для тебя.

Он достал из кармана маленькую деревянную фигурку. Это был волк — вырезанный из светлого дерева, с тщательно проработанной шерстью и янтарными глазами-бусинами. Он сидел, подняв морду к небу, и в его позе было что-то тоскливое и гордое одновременно.

— Волк? — удивилась Лианна.

— Ну... да. — Кайл смутился ещё сильнее. — Просто... не знаю. Мне показалось, тебе понравится. Ты же любишь волков. В смысле... в книгах. Я помню, ты читала про них.

Лианна взяла фигурку в ладони. Она была гладкой, тёплой от рук Кайла.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Очень красиво.

— Да ладно, — отмахнулся он, но было видно: ему приятно. — Просто захотелось сделать тебе что-то хорошее. Мы в последнее время так редко видимся... ты всё где-то пропадаешь. Я скучал.

— Я тоже скучала, — ответила Лианна, и это было правдой. Она действительно скучала по Кайлу — по его доброте, по его надёжности, по тому, как он всегда был рядом. Но теперь, когда у неё появился Эйнар, всё стало сложнее. Она не могла рассказать Кайлу правду. И от этого между ними пролегла невидимая трещина.

Они ещё немного поговорили — о погоде, о новой лошади, о том, что Изольда опять ссорилась с прислугой. Но разговор уже не клеился, как раньше. Что-то изменилось. И Кайл это чувствовал. Когда Лианна уходила, он долго смотрел ей вслед, и в его глазах была тоска — та самая, которую он так старался спрятать.

Эйнар видел их.

Он стоял в дальнем конце конюшни, за грудой тюков с соломой, и смотрел, как Лианна разговаривает с этим юношей. С тем самым, что работал в конюшне и жил в соседней каморке. Эйнар знал его — они иногда сталкивались по утрам, обмениваясь короткими кивками, когда Эйнар только появился в замке под именем Арн, темноволосый и незаметный. Кайл, казалось, был единственным, кто не смотрел на нового работника с подозрением. Может быть, потому что сам знал, каково это — быть чужаком.

Но сейчас Эйнар смотрел на него иначе.

Он видел, как Кайл улыбается Лианне. Как краснеет. Как протягивает ей какую-то деревянную фигурку. Как смотрит ей вслед, когда она уходит, — с такой тоской, с такой нежностью, что сомнений не оставалось.

Эйнар почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ревность? Нет. Скорее — глухая, ноющая тревога. Он знал Лианну достаточно, чтобы понимать: она не из тех, кто разбрасывается чувствами. Но этот юноша... он был рядом с ней. Каждый день. Он мог видеть её, говорить с ней, прикасаться к её руке — всё то, чего Эйнар был лишён, прячась в тени.

Лианна скрылась за углом замка. Эйнар вышел из своего укрытия. Его шаги были бесшумны, но Кайл, погружённый в свои мысли, всё равно вздрогнул, когда рядом раздался голос:

— Это же была леди Лианна?

Кайл обернулся. Арн стоял в нескольких шагах от него, прислонившись плечом к деревянной балке. Его поза была небрежной, почти ленивой, но глаза — голубые, цепкие — смотрели на Кайла с тем особым, изучающим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он хотел узнать больше, чем ему готовы были рассказать.

— Да, — ответил Кайл. — Это была леди Лианна. А что?

— Ничего. — Эйнар пожал плечами, но взгляда не отвёл. — Просто... ты знаком с ней? С леди?

Кайл усмехнулся — не весело, а скорее задумчиво.

— Знаком. Мы дружим с детства. Наши матери дружили. Она... — он запнулся, подбирая слова, — ...она мой лучший друг.

Эйнар отметил про себя эту заминку. «Лучший друг». Он знал, что за этими словами скрывается нечто большее. Знал по тому, как Кайл смотрел на Лианну. По тому, как его голос менялся, когда он говорил о ней.

— Друг, — повторил Эйнар. — Это хорошо. Друзья — это важно.

Кайл кивнул. Он хотел что-то добавить, но передумал. Вместо этого он наклонился, поднял с земли скребницу и принялся чистить стойло. Эйнар ещё мгновение постоял, глядя на него, потом развернулся и ушёл. Его лицо оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Он не имел права ревновать. Просто наёмным работником с крашеными волосами и фальшивым именем.

Вечером, когда они сидели у камина, Эйнар был молчаливее обычного. Лианна заметила это не сразу — он вообще был не самым разговорчивым. Но когда он в третий раз не ответил на её вопрос, она отложила книгу и посмотрела на него.

— Что случилось?

Он помолчал. Потом поднял глаза — голубые, но с тем самым янтарным отблеском, который появлялся, когда зверь внутри него был неспокоен.

— Кто этот юноша? — спросил он. — Тот, что в конюшне.

Лианна моргнула.

— Ты про Кайла? Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства.

— Друг, — повторил Эйнар. — Друг так не смотрит.

— Как «так»?

— Так, как он смотрел на тебя сегодня. — Голос Эйнара был ровным, но в нём звенела сталь. — Я видел. Ты многого не знаешь о своём друге. Он любит тебя, ты ему очень нравишься.

Лианна замерла. Она не ожидала такого. Слова Эйнара прозвучали просто, почти буднично, но в них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Ревность? Да, пожалуй. Но не только. Ещё — тревога. И что-то похожее на боль.

— Ты... ревнуешь? — спросила она тихо.

Эйнар не ответил. Он смотрел на огонь, и желваки ходили на его скулах.

— Кайл — мой друг, — повторила Лианна. — Только друг. Он мне как брат.

— Брат так не смотрит, — сказал Эйнар. — Я знаю. Я видел, как смотрят братья. У моего народа... когда мужчина смотрит так на женщину, это значит одно. Он хочет, чтобы она была его.

Лианна молчала. Она не знала, что сказать. Она всегда подозревала, что Кайл к ней неравнодушен, но боялась признаться в этом даже себе. А теперь Эйнар произнёс это вслух — и всё стало ещё сложнее.

— Мне всё равно, — сказала она наконец. — Потому что я... — она запнулась. — Потому что моё сердце занято. Тоже.

Эйнар поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот миг всё, что оставалось недосказанным между ними, вдруг стало ясным — без слов, без признаний. Просто двое, сидящие у огня, знали: они принадлежат друг другу. Не как брат и сестра. Не как друзья. А как волк и его Луна.

Он снова опустил голову — на этот раз не на подушку, а на колени Лианны. Это вышло так естественно, словно он делал так всегда. Его тело, такое сильное и опасное, теперь казалось беззащитным. Волосы, всё ещё тёмные от краски, рассыпались по её юбке тяжёлыми прядями. Лианна замерла на мгновение, а потом осторожно, едва дыша, запустила пальцы в его волосы.

Они были мягкими, чуть влажными после умывания. Она перебирала их медленно, нежно, как перебирают драгоценный шёлк. Проводила ладонью от виска к затылку, распутывала мелкие узелки, гладила, успокаивала. Эйнар закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким. Напряжение, что копилось в нём последние дни, медленно уходило, растворяясь в тепле её рук.

Лианна смотрела на него сверху вниз — на его бледное лицо, на длинные ресницы, на твёрдую линию губ, которая сейчас смягчилась, стала почти мальчишеской. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы огонь в камине никогда не гас, чтобы его голова всегда лежала на её коленях, а её пальцы — в его волосах.

— Лиан, — прошептал он, не открывая глаз.

— Что?

— Ничего.

Она улыбнулась и продолжала гладить его. За окном падал снег — тихо, невесомо, укрывая замок белым саваном

Волк внутри Эйнара спал долгие месяцы. Когда его, полуживого, бросили в подземелье, зверь ушёл глубоко внутрь, свернулся клубком где-то у самого сердца и затих. Он не мог проснуться, пока тело было слишком слабым, — так умирающий огонь не может разгореться, пока не подбросишь дров. И Эйнар угасал. Медленно, но верно. Голод, холод, темнота высасывали из него жизнь, и волк внутри него спал, ожидая конца.

Но Лианна изменила всё.

Она приносила еду — каждый день, без пропусков. Она приносила тёплую одежду и одеяла, она приносила книги и свечи, она приносила свой голос, свой смех, своё присутствие. И тело Эйнара, получившее тепло и пищу, начало выздоравливать. Раны затянулись. Мышцы налились силой. Кожа перестала быть серой и обрела здоровый оттенок. А вместе с телом начал просыпаться и зверь.

Сперва это были лишь отголоски: обострившийся нюх, который улавливал запах Лианны задолго до её прихода; ночное зрение, позволявшее видеть в кромешной тьме подземелья; сила, которая помогла сломать замок. Но чем крепче становился Эйнар, тем громче заявлял о себе волк. Древняя, дикая сила, что дремала в нём с рождения, теперь просыпалась — и требовала выхода. Это было похоже на то, как если бы внутри него рос второй, отдельный зверь, чьи инстинкты становились всё труднее контролировать. И теперь, когда Эйнар был сыт, здоров и силён, волк больше не хотел спать. Он хотел охотиться. И в полнолуние он брал своё.

В полнолуние его глаза загорались голубым огнём, а голос становился ниже и глуше. А потом он превращался. Это случалось не сразу — сперва по телу пробегала дрожь, мышцы начинали перекатываться под кожей, кости хрустели, перестраиваясь. Эйнар падал на четвереньки, и через мгновение стоял уже не юноша, а огромный белый волк. Его шерсть была такой же серебристой, как его волосы в человеческом обличье, — цвета лунного света на свежем снегу. Глаза горели синим пламенем, а лапы, широкие и мощные, упирались в каменный пол с такой силой, что когти оставляли царапины. Он был прекрасен и страшен одновременно.

Зверь внутри него просыпался каждое полнолуние, и с каждым разом Эйнару становилось всё труднее его контролировать. В человеческом обличье он ещё мог сдерживать волка усилием воли. Но когда луна набирала полную силу, зверь брал верх — и тогда он выскальзывал из каморки, бесшумный, как призрак, и уходил в ночь. А наутро слуги находили в загоне растерзанных коз или овец. Волк, подчинялся древнему инстинкту, который Эйнар не мог остановить. Он слишком долго спал.

Замок загудел, как растревоженный улей.

Началось всё с овцы — её нашли на рассвете в загоне, с разорванным горлом и остекленевшими глазами. Кровь пропитала солому и замёрзла бурыми лужицами. Слуги, пришедшие кормить скотину, закричали. На крик сбежались стражники, потом конюхи, потом кухарки. Толпа стояла вокруг растерзанной туши, и в морозном воздухе висел пар от их дыхания и запах смерти.

— Оборотень, — прошептал кто-то, и слово это, брошенное в толпу, как искра в сухую солому, мгновенно разгорелось пожаром. — Точно оборотень! Волк-перевёртыш! Третья овца за месяц! И кур кто передавил — тоже он!

— Говорят, у него глазищи вооот такие! И ростом с быка!

— А я слышал, он может человеком прикидываться! Ходит среди нас, а ночью — зверем оборачивается!

Страх обрёл голос. Он нашёптывал, подзуживал, плодил слухи. Кто-то вспомнил, что слышал вой в полнолуние. Кто-то — что видел тень, слишком большую для собаки, скользнувшую вдоль стены. Кто-то клялся, что заметил следы — волчьи, огромные, с глубокими отметинами когтей. И хотя половина этих рассказов была выдумкой, а вторая половина — плодом воображения, замок уже кипел. Люди озирались по сторонам, шарахались от каждого скрипа, проверяли засовы на ночь и не выпускали детей из дому.

Граф Корвейский, вызвал Седрика в свой кабинет. Это была мрачная комната в северной башне, заставленная дубовыми шкафами с картами и охотничьими трофеями. На стенах висели головы оленей и кабанов, а над камином — выцветший гобелен, изображающий травлю волков. Граф сидел в кресле с высокой спинкой, укрытый меховым пледом.

— Зверь, — произнёс он скрипучим голосом. — В моём замке. На моей земле. Ты знаешь, что говорят слуги?

— Знаю, отец, — ответил Седрик, стоя у двери. Он был в охотничьем камзоле, ещё не снятом после утренней вылазки, и от него пахло лошадьми и морозом. — Говорят, оборотень. Волк-перевёртыш.

— И что ты думаешь?

Седрик пожал плечами.

— Может, и оборотень. Может, просто волк-одиночка, пришедший с севера. Голодная зима — они лезут ближе к людям. Я помню, в детстве была такая — задрала трёх собак, прежде чем её выследили.

— Тогда выследи и этого. — Граф подался вперёд, и его голос зазвенел металлом. — Убей. И голову — над воротами. Как в старые времена. Пусть все видят: Корвейские не потерпят хищников на своей земле.

Седрик кивнул. В его мутно-карих глазах зажёгся азартный огонёк — тот самый, что появлялся всякий раз, когда представлялась возможность поохотиться на кого-то крупнее куропатки. Седрик вышел из кабинета и гаркнул в коридор так, что эхо разнеслось по всему замку:

— Удвоить стражу! Всем постам — с вечера до утра патрулировать территорию! Никто не входит, никто не выходит без моего ведома! Луки держать наготове, факелы не гасить до рассвета! Если зверь сунется — подстрелить на месте!

Он прошёл дальше, и его голос гремел под сводами:

— Конюшни, склады, голубятню — всё проверить! Каждую щель, каждый закуток! Собак спустить с цепей, пусть рыщут по двору! И чтоб к утру мне доложили: либо зверь мёртв, либо его здесь нет! Вопросы есть?

Вопросов не было. Стражники бросились выполнять приказ.

Замок наполнился лязгом оружия. В оружейной выдавали мечи и наконечники для стрел. Кузнец, разбуженный среди ночи, раздувал горн и точил клинки — звон металла разносился по двору, смешиваясь с лаем псов, почуявших близкую охоту. Псы выли и рвались с цепей, и в их вое было что-то жуткое, почти человеческое. Стражники, поёживаясь от холода, строились во дворе, и их дыхание облачками пара поднималось к серому небу.

Седрик лично возглавил поиски. Он гарцевал на вороном жеребце, в меховом плаще, с арбалетом за спиной, и раздавал приказы с той особой, хозяйской небрежностью, которая выдавала в нём не столько опытного охотника, сколько самодовольного хозяйского сынка.

— Прочесать конюшни! Подвалы! Сенной склад! Старую голубятню! — командовал он. — Каждый угол, каждую щель! Если зверь здесь — он от нас не уйдёт!

Стражники рассыпались по замку. Они заглядывали в каждую дверь, в каждый чулан, светили факелами в тёмные углы, переворачивали тюки с соломой, вспарывали мешки с зерном. Собаки, спущенные с цепей, рыскали по двору, принюхиваясь к следам на снегу, и их лай эхом отдавался от стен. Замок, обычно погружённый в зимнюю спячку, теперь бурлил, как котёл на огне.

Лианна стояла у окна в восточной галерее и смотрела вниз. Она видела, как Седрик проезжает по двору, как стражники бегут с факелами, как слуги жмутся к стенам, боясь попасть под горячую руку. И она чувствовала, как ужас сжимает сердце ледяными пальцами. Они искали зверя. Они искали волка. И этот волк сейчас, возможно, сидел в каморке при конюшне, притворяясь простым работником по имени Арн.

«Они найдут его. Рано или поздно — найдут».

Эта мысль пульсировала в висках, как живая. Лианна прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она должна что-то сделать. Должна помочь ему. Но как? Как вывести его из замка, когда каждый выход охраняется, каждый коридор патрулируется, а ночи стали светлыми от факелов?

Решение пришло не сразу. Но когда пришло — она уже знала, что сделает. Даже если это будет стоить ей всего. Даже если она больше никогда его не увидит. Эйнар должен уйти. Сейчас. Этой же ночью. Пока его не нашли. Пока его зверь не выдал его окончательно. Пока Седрик не повесил его голову над воротами — рядом с волчьими головами, которые уже висели там.

Лианна не спала всю ночь. Она сидела у камина, сжимая в руках деревянного волка, подаренного Кайлом, и думала. План побега рождался в её голове, как узор на морозном стекле, — медленно, но неотвратимо. Она знала: действовать нужно прямо сейчас. Завтра может быть поздно.

К утру всё было готово. Она незаметно стащила из кладовой мешочек вяленого мяса, сухари, головку сыра и флягу воды. Всё это она уложила в заплечный мешок, который раздобыла в прачечной. Из гардероба отца, она достала старый, но тёплый шерстяной плащ — и прибавила к мешку. Никто не хватится. Никто не вспомнит.

Весь день она ходила как в тумане. На вопросы отвечала невпопад. За ужином почти не притронулась к еде, и Эльза, заметив это, обеспокоенно спросила, не вернулась ли болезнь. Лианна покачала головой и выдавила улыбку. Ей казалось, что все видят её насквозь, что любой, кто посмотрит ей в глаза, прочитает в них правду. Но никто не смотрел. Всем было не до неё.

Ночью она выскользнула из спальни. Замок, утомлённый дневной суетой, спал тревожно, но крепко. Стражники у ворот, которых Седрик удвоил, грелись у жаровни и пили эль, перебрасываясь ленивыми фразами. Собаки, набегавшиеся за день, дремали в псарне. Луна ещё не взошла, и тьма была кромешной — самое подходящее время для побега.

Лианна пробралась к конюшне и тихо постучала в дверь каморки. Эйнар открыл сразу, будто ждал.

— Эйнар, — прошептала она.

Эйнар встал. Взял мешок, закинул за спину, накинул плащ. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах горел тот самый огонь, который появлялся теперь каждую ночь.

Они шли через замок, как две тени, держась за руки. Лианна вела его тем путём, который знала только она: через старую прачечную, через заброшенный коридор, куда никто не заглядывал годами, через низкую дверь, выходящую к задней стене. Здесь, у подножия северной башни, в стене была брешь — узкая, заросшая плющом. О ней не знал никто, кроме Лианны и Кайла, которые когда-то, ещё детьми, использовали её, чтобы тайком бегать к скалам.

У бреши они остановились. Здесь кончался замок. Здесь начинался мир — огромный, холодный, опасный.

Лианна повернулась к Эйнару и запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он казался ей ещё красивее, чем обычно. Её волк. Её Эйнар.

— Я вернусь, — сказал он. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо, как клятва, произнесённая перед алтарём. — За тобой. Когда стану сильным. Когда смогу защитить тебя. Он нежно взял ее лицо в ладони.

— Я буду ждать, — прошептала она.

Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Эйнар взял её ладонь и прижал к своему лбу — тот самый жест, древний, священный, — и закрыл глаза. Она чувствовала, как бьётся его сердце: ровно, сильно, как барабан перед боем.

А потом он отстранился, в последний раз посмотрел на неё и исчез в бреши. Сначала растворились в темноте его плечи, потом спина, потом светлые пряди — краска уже начала сходить, и сквозь чёрный цвет пробивалось родное серебро. Ночь была тихой, по-весеннему влажной, и воздух пах цветущим боярышником и молодой листвой.

Лианна стояла у стены, прижавшись лбом к шершавым камням, ещё хранившим дневное тепло, и слушала, как стихают его шаги. Она не знала, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Когда она наконец подняла голову, в небе, среди рассыпанных звёзд, показалась луна. Почти полная. Серебряная. И где-то там, далеко, в проснувшихся после зимы лесах, раздался волчий вой. Одинокий, тоскливый, гордый.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Он свободен. Весна только начиналась, и где-то глубоко внутри, в самом сердце, она чувствовала: это не конец. Это только начало.