Глава 7.

Весь следующий день Лианна провела как в тумане. Она почти не притронулась к завтраку, который принесла Эльза, рассеянно отвечала на вопросы мэтра Бейла, когда тот заглянул справиться о её здоровье, и то и дело поглядывала в окно. Не потому, что ждала кого-то снаружи. А потому, что ждала ночи.

Лекарь, явившийся после полудня, остался доволен её состоянием: жар не возвращался, кашель прошёл, румянец на щеках был здоровым, а не лихорадочным. Он посоветовал ещё денёк провести в постели, но, видя, как Лианна изнывает от скуки, сжалился:

— Можете выйти ненадолго. Прогуляться. Свежий воздух полезен, если одеваться тепло и не переутомляться. Но никаких сквозняков, леди Лианна. И возвращайтесь до темноты.

Лианна пообещала — и сдержала слово. Почти.

Она оделась тепло и основательно, как учила когда-то мать: «Северная осень не прощает легкомыслия». Сперва — шерстяные чулки, нижняя сорочка из мягкого батиста, с длинными рукавами и глухим воротом. Поверх неё — платье из плотной серой шерсти, закрытое, строгое, с рядом мелких перламутровых пуговиц от горла до пояса. Юбка спускалась до самых лодыжек тяжёлыми складками, и при ходьбе ткань тихо шелестела, как сухие листья под ногами.

Сверху Лианна накинула плащ — длинный, почти до пят, из тёмно-синего сукна с капюшоном, подбитым вытертым, но всё ещё тёплым мехом. Плащ этот когда-то принадлежал матери, и Лианна любила его за запах — едва уловимый, как духи из далёкого прошлого, запах лаванды и горького миндаля, который не выветрился даже спустя годы. На руки она натянула перчатки — те самые, что Эльза связала прошлой зимой долгими вечерами при свече: грубоватая шерстяная вязка серого цвета, с вышитыми на запястьях крошечными снежинками. Служанка тогда ворчала, что нитки слишком толстые, а узор выходит кривым, но Лианне перчатки нравились. Они были тёплыми. Своими. Настоящими.

На ноги — кожаные сапожки на меху, стоптанные, но ещё крепкие, с тупыми носами и завязками у щиколоток. И, наконец, шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи в два оборота, — тот самый, что она когда-то хотела отдать Эйнару, но передумала: ему нужнее был платок.

Погода стояла самая что ни на есть осенняя — холодная, промозглая, пробирающая до костей. С моря дул пронизывающий северный ветер, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Он нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и далёкого снега, который где-то там, за Седым Хребтом, уже лёг на вершины. Небо висело низко — тяжёлое, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, словно обещая, что за тучами ещё живо солнце.

Двор замка размок от дождей. Земля чавкала под ногами, в колеях от телег стояла мутная вода, а чахлая трава, что росла вдоль стен, полегла и пожелтела. Чайки кричали над скалами пронзительно и жалобно, и ветер трепал их белые перья, заставляя птиц то и дело срываться с места и перелетать на новые уступы.

Но Лианна почти не замечала холода. Она вдохнула полной грудью — глубоко, жадно, — и впервые за неделю почувствовала, что живёт. Воздух был колючим, как можжевельник, и пьянил, как молодое вино. Мир за стенами замка оставался всё тем же — серым, мокрым, продуваемым всеми ветрами, — но теперь он казался ей другим. Более ярким. Более живым. Как будто кто-то снял с её глаз мутную пелену. И она знала имя того, кто это сделал.

Кайла она нашла у старой скамьи в парке — единственном уголке Вороньего Гнезда, который ещё можно было назвать красивым. Когда-то здесь цвели розы, посаженные леди Элинорой, но теперь кусты одичали, и лишь несколько поздних бутонов ещё цеплялись за колючие ветки, бледно-розовые на фоне серого камня. Скамья стояла под старым раскидистым дубом, чьи листья уже облетели, оставив голые ветви чертить небо, как трещины на старом пергаменте. Кайл сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на облака, но, заслышав шаги, тут же вскочил.

— Лианна! — Он осёкся, словно сам испугался, что назвал её так просто, без титула. — Тебе уже можно гулять? Лекарь разрешил?

— Разрешил, — улыбнулась она, усаживаясь рядом. — Сказал, свежий воздух полезен. А я подумала: когда ещё выпадет случай съесть пирожки на скамейке?

Она извлекла из складок плаща небольшой свёрток — два пирожка с мясной начинкой, ещё тёплых, украденных на кухне. Один протянула Кайлу, второй оставила себе. Кайл принял угощение с таким видом, словно ему вручили королевскую награду, и осторожно откусил кусочек.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Лучше, чем в конюшне.

— В конюшне ты ешь сено? — поддела она.

— Почти. — Кайл усмехнулся. — Солёную кашу и чёрствый хлеб. Но я не жалуюсь. Конюхам вообще-то не положены пирожки.

— А друзьям леди — положены, — ответила Лианна.

Кайл покраснел и уткнулся в пирожок. Они сидели молча, слушая, как ветер шуршит палой листвой, и это молчание было уютным — не таким, как в подземелье, но по-своему тёплым, привычным, как старое одеяло. Лианна думала о том, как странно: с Кайлом ей было спокойно. Надёжно. Как за каменной стеной. А с Эйнаром — по-другому. С ним сердце билось быстрее, и мир становился ярче, и каждый звук, каждый запах, каждый взгляд имели значение.

— Ты сегодня какая-то... другая, — заметил Кайл, доев пирожок и вытирая руки о штаны. — Я бы сказал — счастливая. Но боюсь ошибиться.

— Не ошибаешься, — ответила Лианна, глядя на голые ветви дуба. — Я просто рада, что выздоровела. И что могу гулять. И что... — она запнулась, подбирая слова, — ...что ты рядом.

Кайл улыбнулся — широко, искренне, той самой мальчишеской улыбкой, которую Лианна помнила с детства. Он ничего не ответил, но его пальцы, лежавшие на скамье, чуть сдвинулись ближе к её руке. Почти коснулись. Почти. Лианна сделала вид, что не заметила.

Они просидели в парке до сумерек. Говорили о пустяках: о новой лошади, которую привели с востока, о том, что Изольда опять ссорилась с поварихой, о том, что Седрик проиграл в кости и теперь злой как собака. Лианна смеялась, слушая его рассказы, и чувствовала, как день катится к закату — медленно, но неумолимо.

Когда первые тени легли на дорожки парка, она поднялась.

— Мне пора, — сказала она.

— Я провожу, — предложил Кайл.

— Не надо. — Она коснулась его плеча. — Спасибо за компанию. И за пирожки... то есть, за то, что съел со мной пирожки.

— Всегда пожалуйста, — ответил он и вдруг добавил, серьёзно: — Ты, если что... если нужно будет что-то — любое, — ты только скажи. Я всё сделаю.

Лианна кивнула. Ей хотелось сказать ему, что он — её лучший друг. Что она ценит его больше, чем кого-либо в этом замке. Но слова, как всегда, застряли в горле. Она просто улыбнулась и пошла к замку, чувствуя спиной его взгляд.

А вечером, когда Эльза заварила ей отвар и ушла, Лианна осталась одна в спальне. Она сидела у камина, расчёсывая волосы, и ждала. За окном темнело. Луна ещё не взошла, но звёзды уже проклюнулись на небе. И где-то внизу, в подземелье, он тоже ждал. Или, может быть, уже крался по тёмным коридорам — бесшумный, как тень, и опасный, как зверь, которого она приручила.

Он придёт. И боялась этого. И хотела этого больше всего на свете.

Вечером, когда за окнами сгустились сумерки и ветер затянул свою бесконечную осеннюю песню, Эльза принесла ужин. Поднос был уставлен тарелками: миска густой похлёбки, ломоть ржаного хлеба, горшочек печёных яблок с мёдом. Лианна сидела в постели, опираясь на подушки, и смотрела на всё это с таким аппетитом, какого не испытывала уже неделю. Но ей нужно было больше.

— Эльза, — сказала она, когда служанка уже собралась уходить, — принеси ещё. Побольше.

— Побольше? — Эльза удивлённо приподняла бровь. — Вы же ещё вчера едва ложку держали.

— Вот именно! — Лианна кивнула с самым честным видом. — Я после болезни всегда хочу есть. Много есть. Мяса, овощей, сладкого. Вдруг ночью проснусь голодной? Ты же не хочешь, чтобы я шла на кухню сама, больная, по холодным коридорам...

— Нет-нет, ни в коем случае! — Эльза всплеснула руками. — Я принесу. Сейчас.

И она принесла. Ещё кусок холодной говядины, завёрнутый в промасленную бумагу. Горшочек тушёной моркови с луком, приправленной тимьяном. Два ломтя сладкого пирога с орехами и мёдом, которые повариха пекла для леди Изольды, но Лианна решила, что мачеха обойдётся. Сыр. Яблоки. И кувшин травяного отвара — горячего, дымящегося, пахнущего мятой и душицей.

— Вот, — сказала Эльза, водружая всё это на столик у кровати. — Теперь вам хватит до утра. И даже до следующего утра. Если проголодаетесь — не вставайте, всё рядом.

— Спасибо, Эльза, — улыбнулась Лианна. — Ты моя спасительница.

Служанка фыркнула, но было видно, что ей приятно. Она поправила одеяло, подбросила дров в камин и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи.

Лианна подождала, пока шаги затихнут в коридоре. Потом откинула одеяло, встала, умылась из кувшина, расчесала волосы и заплела их в свободную косу — чтобы не мешали. Переоделась в чистую сорочку и тёплый халат. И легла в постель, но свечу тушить не стала.

Она лежала и смотрела на огонь. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине. Она ждала. Минуты тянулись, как часы. За окном ветер гнал облака, и луна то выглядывала, то пряталась, заливая комнату серебром. Лианна уже начала бояться, что он не придёт, — когда услышала лёгкий шорох у окна.

Она села в постели. Занавеска колыхнулась, и в комнату бесшумно скользнула тень. Тень, которая оказалась вовсе не тенью, а Эйнаром.

Лианна замерла. Она не могла отвести от него глаз.

Он был... другим. Перед ней стоял не грязный, взъерошенный мальчик из подземелья, а юноша, словно сошедший со страниц старинных легенд. Он нашёл купальни для слуг — видимо, те, что в подвале, у прачечной, — и смыл с себя всю грязь, всю копоть, всю пыль долгих месяцев заточения. Его белые волосы, отмытые до блеска, ещё были влажными и лежали на плечах тяжёлой, блестящей косой, как расплавленное серебро. Отдельные пряди, выбившиеся из причёски, падали на лицо — чистое, без единого пятнышка, с чёткими, резкими чертами, которые она раньше только угадывала под слоем грязи. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта. И глаза — те самые голубые глаза, но теперь они казались ещё ярче, ещё глубже, как северное небо после грозы.

Одежда на нём была чужой, взятой, видимо, в прачечной: простая льняная рубаха, тёмные штаны, шерстяная безрукавка. Всё это сидело на нём немного мешковато — вещи явно принадлежали кому-то пониже ростом, — но даже это не портило общего впечатления. Он был... Лианна не сразу подобрала слово. Прекрасен. Да, именно так. Прекрасен той дикой, нечеловеческой красотой, которую она видела раньше только во сне — в том самом сне о Лунном Чертоге.

— Я не мог прийти к тебе таким грязным, — сказал Эйнар вместо приветствия. Голос его звучал низко, но уже без прежней натуги. — Там, внизу, есть купальни. И прачечная. Я взял чистые вещи.

— Ты... — Лианна запнулась. — Ты выглядишь...

Она не договорила. Слова застряли в горле. Она просто смотрела на него, и щёки её заливались румянцем. Эйнар шагнул ближе, опустился на пушистый ковёр, что лежал у камина. Этот ковёр Лианна помнила с детства: мать когда-то привезла его из восточных земель, и он был единственной по-настоящему красивой вещью в спальне — тёмно-бордовый, с вытканными золотыми нитями узорами в виде дубовых листьев. Вокруг ковра лежали подушки — большие, квадратные, набитые гусиным пухом, в наволочках из выцветшего бархата.

Эйнар опустился на подушки с той естественной, звериной грацией, которая была в каждом его движении. Он не сел — он устроился, скрестив ноги, облокотившись спиной на каминную решётку, и теперь смотрел на Лианну снизу вверх, как будто всегда здесь сидел. Огонь камина золотил его белые волосы, и мокрые пряди, ещё не успевшие высохнуть, блестели, как расплавленное серебро. В этом свете, среди подушек, на старом восточном ковре, он казался не узником, не оборотнем — а принцем из сказки. Тем самым, которого она видела во сне.

— Ты обещала сладости, — напомнил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на лукавство.

Лианна, всё ещё не в силах отвести от него глаз, взяла с подноса тарелку с пирогом и, вместо того чтобы остаться в постели, тоже опустилась на ковёр. Села напротив, подобрав под себя ноги, поставила тарелку между ними. Теперь они были на одном уровне — её глаза прямо напротив его глаз. И это было ещё более странно. И ещё более правильно.

Лианна рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить никого в коридоре, — и придвинула к нему поднос.

— Вот. Пирог с орехами. Морковь. Мясо. Сыр. Яблоки.

Эйнар взял пирог и откусил. Его глаза на мгновение закрылись — то ли от удовольствия, то ли оттого, что он всё ещё не привык к такой еде. Лианна налила себе отвара и сидела, обхватив чашку ладонями, глядя, как он ест. Ей нравилось смотреть на него. Нравилось, как он двигается — с той особой, звериной грацией, которая была в нём даже сейчас, когда он просто сидел и жевал пирог. Нравилось, как огонь камина отражается в его волосах, делая их то серебряными, то золотыми.

— Покажи мне свои книги, — попросил он, когда с пирогом было покончено.

Она доставала с полок то один том, то другой — старый бестиарий, атлас звёздного неба, «Сказания о Звёздных Королях», — и объясняла, что в них. Эйнар слушал, задавал вопросы, и его вопросы были такими точными, такими глубокими, что Лианна иногда замолкала, не зная ответа. Он думал не как ребёнок. Он думал как... как будущий лорд.

Они просидели так до глубокой ночи. Отвар давно остыл. Свечи догорали до половины. За окном луна наконец вышла из-за туч и залила комнату серебристым светом. Эйнар поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро рассвет.

Лианна кивнула, хотя внутри всё кричало: «Останься». Она проводила его до окна. Он задержался на мгновение — посмотрел на неё, коснулся пальцами её руки, легко, почти невесомо.

— Завтра, — сказал он. — Я приду снова.

И исчез — растворился в ночи, как сон, как тень, как волк, возвращающийся в лес.

Лианна закрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу.

Почти каждую ночь, едва замок затихал и последние слуги расходились по каморкам, Эйнар приходил в её покои.

Он появлялся бесшумно. Лианна ждала его, сидя у камина, и каждый раз, когда белая голова показывалась в проёме, её сердце давало сбой — раз, другой, — а потом пускалось вскачь.

Они устраивались на ковре у огня. Лианна заранее приносила с кухни всё, что удавалось стащить: медовые лепёшки, орехи в сахаре, ломти вяленого мяса, яблоки, сыр. Эйнар ел медленно, с достоинством, но Лианна уже знала: если положить перед ним кусок пирога, он исчезнет первым. Сладкое он любил почти так же, как её книги.

А книги они читали каждую ночь. Теперь не по слогам, не по словам — Эйнар читал свободно, с выражением, иногда даже поправляя её, если она запиналась. Он проглатывал страницу за страницей, как голодный проглатывает хлеб, и требовал ещё. «Сказания о Звёздных Королях» сменились потрёпанным сборником легенд. Эйнар впитывал всё: имена созвездий, повадки грифонов, историю древних войн. И когда он поднимал голову от книги, в его голубых глазах горел огонь — не тот, прежний, затравленный, а новый, живой, жадный до знаний.

Иногда они не читали. Иногда они просто говорили. Вернее, Лианна говорила — о море, о чайках, о том, как пахнут розы в саду её матери. А Эйнар слушал, обхватив колени руками и положив на них подбородок, и в эти минуты его лицо становилось таким спокойным, таким умиротворённым, что у Лианны щемило сердце. Он был дома. Не в камере, не в подземелье, а здесь — на ковре, среди подушек, рядом с ней.

Они смеялись — тихо, вполголоса, зажимая рты ладонями, чтобы не разбудить Эльзу или, упаси бог, леди Изольду. Однажды Эйнар, пробуя медовую лепёшку, уронил её на рубаху и так забавно нахмурился, разглядывая липкое пятно, что Лианна прыснула в кулак. Он поднял на неё глаза — сперва удивлённые, потом озорные — и тоже улыбнулся. Не той скупой, едва заметной улыбкой, которую она видела раньше, а настоящей, открытой. И от этой улыбки в груди у неё разлилось тепло — такое, будто она выпила целый кувшин горячего отвара.

Они говорили о разном. О том, что звёзды — это огни далёких костров. О том, что драконы, возможно, ещё живы. О том, что где-то за морем есть земли, где никогда не бывает зимы. Эйнар рассказывал ей о своём народе — скупо, обрывками, — но даже эти обрывки были драгоценны. Лианна узнала, что его род называется Серебряный Плащ, что луна для оборотней — не просто светило, а божество, и что в полнолуние их сила удваивается. Он не говорил о войне, не говорил об отце Лианны, не говорил о том, что случилось с его семьёй. А она не спрашивала. Она боялась спугнуть это хрупкое, едва родившееся счастье.

А под утро, когда небо за окном начинало сереть, а звёзды гасли одна за другой, Эйнар поднимался. Он никогда не говорил «прощай» — только «завтра». И исчезал, растворившись в предрассветных сумерках, как волк, как тень, как сон, который боишься забыть. Лианна закрывала окно, прижималась лбом к холодному стеклу и ещё долго стояла так, чувствуя, как в груди колотится сердце. Он придёт завтра. Обязательно. Как всегда.