Глава 4.

Утро вползло в спальню серым, пасмурным светом. За окном моросил дождь — мелкий, осенний, тот, что висит в воздухе водяной пылью и пробирает до костей хуже любого ливня. Море затянуло туманом, и скалы казались призраками, плывущими в молочной мгле. Лианна проснулась от стука капель по стеклу и долго лежала, глядя в потолок, прежде чем заставить себя подняться.

Она плохо спала. Не из-за шума — к шуму моря она привыкла с колыбели. Ей мешала мысль о мальчике в подземелье. О том, что он ждёт. О том, что она обещала прийти.

Эльза вошла, как всегда, без стука — с подносом в руках и ворчанием на губах.

— Доброе утро, леди Лианна. Завтрак. Каша, хлеб, молоко. Мяса нет — вчерашний ужин подчистую съели, даже кости псам не достались. — Она водрузила поднос на столик и критически оглядела госпожу. — Вы опять плохо спали. Глаза красные.

— Дождь мешал, — солгала Лианна.

— Дождь, как же. — Эльза поджала губы, но развивать тему не стала. — Ешьте. Сегодня занятия с мэтром Бейлом в полдень, а до того леди Изольда велела вам не выходить из восточного крыла. В замке суета — вечером ждут гостей.

Лианна, уже поднёсшая ложку ко рту, замерла.

— Каких гостей?

— Не сказали. Но готовятся серьёзно. Повариха с самого рассвета на ногах, птицу щиплют, тесто ставят. И стражу удвоили. — Эльза пожала плечами. — Видно, кто-то важный.

Весь день замок гудел, как растревоженный улей. Слуги бегали по коридорам с охапками свечей и кипами скатертей. В главном зале натирали полы и меняли факелы. Даже воздух стал другим — пропитался запахом жареного мяса, пряностей и тревоги. Лианна пыталась выведать у мэтра Бейла, что происходит, но старый наставник лишь развёл руками:

— Политика, леди Лианна. Ваш отец не посвящает меня в свои дела.

После урока она выскользнула во двор, надеясь найти Кайла. Он оказался у конюшни — чистил гнедого мерина и насвистывал что-то себе под нос. Увидев Лианну, он отложил скребницу и улыбнулся — всё той же застенчивой улыбкой.

— Ты слышала? Вечером гости.

— Кто?

— Барон Блэквуд. — Кайл понизил голос. — Из восточных земель. Говорят, он хочет говорить с твоим отцом о союзе.

— О союзе? — Лианна нахмурилась.

— Против кого — не знаю. — Кайл помолчал. — Ты сегодня какая-то бледная. Опять не спала?

— Дождь, — сказала Лианна.

— Дождь. — Он не поверил, но не стал допытываться. — Будь осторожна вечером. Барон Блэквуд — человек скользкий. У него глаза, как у торговца краденым. И стражников у него с собой целый отряд.

— Я буду сидеть тихо, — пообещала Лианна. — Как мышь.

Они немного погуляли вдоль конюшни — Кайл показывал ей новорождённого жеребёнка, трогательного, длинноногого, с мокрой звёздочкой на лбу, — но не успели они дойти до псарни, как прибежала запыхавшаяся Эльза.

— Леди Лианна! Вот вы где! Леди Изольда вас обыскалась. Велела немедленно идти в покои — переодеваться к ужину. И чтоб надели платье серое. Волосы нужно привести в порядок. Скорее леди!

— Уже иду, — вздохнула Лианна.

Она попрощалась с Кайлом и пошла за Эльзой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Она не хотела на ужин. Не хотела видеть гостей. Не хотела сидеть за столом, изображая послушную дочь, в то время как в подземелье ждал Эйнар. Но выбора не было.

В покоях Эльза уже разложила на кровати платье. Оно было серым — цветом осеннего неба перед бурей, цветом голубиного крыла, цветом пепла. Лианна не любила его. Оно было слишком взрослым, слишком строгим, слишком чужим. Но Изольда выбрала именно его, а спорить с мачехой в такой вечер было немыслимо.

Платье было сшито из тонкой шерсти — добротной, но колючей, как напоминание о том, что роскошь в Вороньем Гнезде всегда отдавала уксусом. Длинные рукава, узкие у запястий, расширялись книзу и были оторочены полоской серебристого меха — кроличьего, не горностаевого, но издалека почти не отличить. Лиф застёгивался на ряд мелких перламутровых пуговиц — не больше горошины каждая, — и Эльза, застёгивая их, пыхтела и ругалась шёпотом. Юбка ниспадала до самого пола тяжёлыми складками, и когда Лианна шла, ткань шелестела, как сухие листья под ногами.

Единственным украшением платья служила вышивка по подолу: серебряной нитью были выведены дубовые листья — родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Лианна провела пальцами по этим листьям и почувствовала, как в горле встал ком. Мать вышивала такие же. Когда-то. Давно.

— Садитесь, — скомандовала Эльза, подталкивая её к зеркалу. — Времени в обрез. Леди Изольда велела, чтобы вы были в зале до того, как гости сядут.

Лианна опустилась на стул. Зеркало отразило её — бледную, с синяками под глазами, с волосами, растрёпанными после прогулки. Эльза взяла гребень и принялась за работу.

Сегодня она выбрала причёску, которую называла «малой короной»: разделила волосы на прямой пробор, заплела две тугие косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками. Остальные волосы, тёмные и густые, она расчесала до блеска и оставила распущенными по спине — они падали тяжёлой волной почти до пояса.

— Волосы у вас красивые, — проворчала Эльза, втыкая очередную шпильку. — Густые. Как у матери.

В довершение она достала из шкатулки украшение — тонкий серебряный обруч, простой, почти строгий, с крошечным сапфиром в центре. Сапфир был бледно-голубым, почти прозрачным, и в свете свечи он вспыхивал ледяной искрой.

— Это леди Элинор носила, — тихо сказала Эльза, водружая обруч на голову Лианне. — Когда была юной. Ей он достался от бабки. Говорят, этот камень приносит удачу тем, кто носит его с чистым сердцем.

Лианна коснулась сапфира кончиками пальцев. Камень был холодным, но от этого прикосновения в груди разлилось тепло — словно мать на мгновение оказалась рядом.

— Спасибо, Эльза, — прошептала она.

— Не за что, — буркнула служанка, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Ну, готовы. Теперь вы похожи на леди. Идите и помните: что бы эти гости ни говорили, вы — дочь графа Корвейского. Не опускайте голову.

Лианна кивнула и вышла в коридор. Серое платье шелестело при каждом шаге. Сапфир мерцал в волосах. Она шла в главный зал — прямая, бледная, с сердцем, полным тревоги, — и думала не о гостях, не о бароне и его сыновьях, а о мальчике в подземелье, который, возможно, сейчас смотрит в темноту и гадает, почему она не пришла.

Главный зал Вороньего Гнезда в этот вечер было не узнать. Обычно он напоминал склеп — голые каменные стены, чадящие факелы, вечный сквозняк из бойниц. Но сегодня его выскоблили, вымыли и залили светом. Сотни свечей горели в тяжёлых железных канделябрах, расставленных вдоль стен и на столах. Их пламя отражалось в начищенных до блеска серебряных блюдах и кубках, дробилось в гранях хрустальных графинов, играло на золотом шитье скатертей. Факелы на стенах пылали ярче обычного — в них добавили смолы, и они потрескивали, разбрасывая снопы искр.

Длинный дубовый стол, за которым в обычные дни едва умещалось семейство Корвейских, теперь был раздвинут на всю длину зала. Его покрывала алая скатерть, спускавшаяся до самого пола тяжёлыми складками. Вдоль скатерти, через равные промежутки, стояли серебряные солонки в виде крошечных башен, и перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка (редкая роскошь, привезённая из-за моря) и оловянная ложка, сиявшая не хуже серебряной.

А яств было столько, что стол буквально трещал под их тяжестью.

В центре, на огромном овальном блюде, покоился запечённый в глине окорок. Слуги только что разбили глиняную корку, и мясо ещё исходило паром, распространяя одуряющий запах чеснока, розмарина и тимьяна. Вокруг окорока, словно стража, выстроились жареные куропатки — каждая на собственной серебряной тарелке, с перьями, воткнутыми обратно в хвосты, так что птицы казались живыми, только что присевшими отдохнуть. Их полили густым соусом из вина и ягод, и соус этот стекал по золотистой коже тёмно-красными дорожками.

Рядом громоздились пироги. Огромные, с хрустящей слоёной коркой, украшенной вырезанными из теста фигурками — оленями, кабанами, волками. Из прорезей в корке сочился пар, и по залу плыл запах запечённой дичи с луком и грибами. Один пирог был сладким — с яблоками, мёдом и корицей, и его золотистая корочка блестела от яичного желтка.

Сырные головы — три штуки, одна другой больше — высились на деревянных досках в окружении засахаренных фруктов и орехов. Сыр был разных сортов: молодой, мягкий, с зеленью; выдержанный, острый, крошащийся под ножом; и козий, с голубой плесенью, который Изольда выписывала специально из южных провинций. Рядом с сырами лежали горы винограда — чёрного и зелёного, — истекающего соком, и ломти груш, припущенных в вине с гвоздикой.

На отдельных подставках возвышались серебряные кувшины с вином. Красное — терпкое, из южных виноградников — подавали к мясу. Белое, сладковатое, привезённое из-за моря, — к сырам и фруктам. А для тех, кто предпочитал, что покрепче, стояли пузатые бутыли с элем и графины с гномьим самогоном — прозрачным, как слеза, и обжигающим, как драконье пламя.

Стены зала были задрапированы гобеленами. Старые, выцветшие от времени, они изображали сцены охоты и битв: вот рыцари с копьями преследуют оленя; вот лучники стреляют из засады; вот ворон — герб Корвейских — терзает когтями поверженного волка. Последний гобелен висел прямо напротив Лианны, и она старалась не смотреть на него.

В камине, огромном, как пещера, пылал огонь. Слуги подбрасывали туда целые поленья, и пламя ревело, отбрасывая на лица гостей красноватые блики. Дым уходил в высокий сводчатый потолок, теряясь среди почерневших от копоти балок, но запах горящего дерева всё равно смешивался с ароматами еды, создавая тот особенный, тяжёлый дух пира.

В дальнем конце зала, на небольшом возвышении, сидели музыканты — двое бродячих менестрелей, которых Изольда наняла специально для этого вечера. Один перебирал струны лютни, второй дудел в какую-то деревянную дудку, и их музыка, тихая и ненавязчивая, плыла над столом, как дым над свечами.

Слуги сновали туда-сюда, разнося новые блюда. Их было больше обычного: Изольда согнала на пир всех, кто мог держать поднос. Деревенские девки в накрахмаленных передниках разливали вино. Поварята таскали из кухни горячие хлебы — круглые, с хрустящей коркой, посыпанные мукой. Даже старого дворецкого, который обычно распоряжался с ленивой неспешностью, сегодня словно подменили: он носился по залу, размахивая руками, и его цепь с гербом звенела, как колокольчик.

Лианна села на своём месте. Её тарелка была полна, но она почти не ела. Она смотрела на этот пир, на это изобилие, и думала о том, что в подземелье, прямо под этим залом, сидит мальчик, которому она не смогла сегодня принести даже корки хлеба. И от этой мысли вся еда казалась безвкусной, как песок.

Барон Блэквуд оказался именно таким, каким его описал Кайл: высокий, сутулый, с длинным носом и бегающими глазками. На нём был бархатный камзол, расшитый серебром, но сидел он на нём как-то криво, словно с чужого плеча. Рядом с бароном сидели двое его сыновей — молодые люди с одинаково надменными лицами и жидкими бородками. Оба то и дело бросали взгляды на Лианну и перешёптывались.

Но была среди гостей и ещё одна фигура — та, что сразу приковала внимание Лианны. Леди Беатрис Блэквуд, жена барона, восседала по левую руку от мужа с таким видом, словно это она, а не он, владела всеми рудниками восточных земель. Это была женщина лет сорока, дородная, но не рыхлая — скорее, мощная, как крепостная башня. Её лицо, когда-то, вероятно, красивое, теперь обрюзгло и застыло в выражении вечного недовольства. Двойной подбородок покоился на воротнике из лисьего меха, а маленькие глазки, посаженные слишком близко к переносице, цепко ощупывали всё и вся, оценивая, прикидывая, запоминая.

Одета она была вызывающе богато: платье из пурпурного бархата — цвет, который дозволялся лишь высшей знати, — расшитое золотыми нитями так густо, что ткань, казалось, звенела при каждом движении. На шее у неё висело массивное ожерелье из рубинов, каждый размером с голубиное яйцо, а пальцы, унизанные перстнями, напоминали связку сосисок в золотой оправе. Лианна невольно подумала, что леди Беатрис, вероятно, выгребла все фамильные драгоценности, чтобы произвести впечатление.

— Дорогая, — произнесла она, обращаясь к Изольде, и её голос оказался неожиданно высоким, почти скрипучим, — у вас здесь... очень мило. Скромно, но мило. Я слышала, ваш замок переживает не лучшие времена. Рудники, война, северные набеги... — Она сочувственно вздохнула, и в этом вздохе было столько же сочувствия, сколько в оскале акулы. — Но ничего. С нашим союзом дела пойдут в гору. Правда, дорогой?

— Именно так, — поддакнул барон, прихлёбывая вино.

Леди Беатрис перевела взгляд на Лианну, и девочка почувствовала, как её осматривают, словно кобылу на ярмарке.

— А это, должно быть, та самая юная леди? — Она прищурилась. — Худенькая какая. И бледная. Вы хорошо её кормите? В её возрасте девочки должны быть... поплотнее. Чтобы рожать здоровых наследников.

Лианна стиснула зубы и опустила глаза в тарелку. Она знала: отвечать нельзя. Любое её слово обернётся против неё.

— Лианна — крепкая девочка, — сухо произнесла Изольда. — Просто растёт. В нашей семье все женщины были стройными в юности.

— Ну-ну, — промурлыкала леди Беатрис, и её глазки блеснули. — Посмотрим. Посмотрим

— …и поэтому, граф, — говорил Блэквуд, промокая губы салфеткой и откидываясь на спинку кресла, — я предлагаю скрепить наш союз не только договором, но и кровью. У вас есть дочь. У меня — сыновья. — Он указал на молодых людей, сидевших по правую руку от него. — Это Годрик, мой старший. А это Освальд, младший. Оба — достойные юноши, обученные и мечу, и грамоте. Любой из них будет счастлив назвать леди Лианну своей невестой.

Старший, Годрик — широкоплечий детина с квадратной челюстью и маленькими, близко посаженными глазами, — ухмыльнулся и поднял кубок, словно тост уже был произнесён, а дело решено. Младший, Освальд, более худой и вертлявый, с жидкой бородкой и бегающим взглядом, склонил голову в притворном почтении.

Лианна замерла. Вилка выпала из её пальцев и звякнула о тарелку. Никто не заметил — или сделал вид, что не заметил.

Леди Изольда подалась вперёд, и её ледяные глаза хищно блеснули в свете свечей.

— Это неожиданное, но крайне интересное предложение, барон, — произнесла она, растягивая слова. — Союз с Блэквудами мог бы укрепить наши позиции на востоке. Вы же знаете, эти болотные бароны в последнее время совсем отбились от рук. А с вашей поддержкой...

— Именно! — подхватил барон, воодушевлённый её словами. — Мои люди — лучшие мечники к востоку от Седого Хребта. А мои рудники дают железо, которое не ржавеет. — Он хлопнул ладонью по столу. — Вместе мы могли бы диктовать условия всему северу.

Седрик, сидевший рядом с отцом, отложил куриную ногу и вытер руки о скатерть.

— А сколько людей вы можете выставить в случае войны? — спросил он деловито, словно речь шла не о замужестве его сестры, а о покупке партии мечей. — И сколько именно рудников? Мне говорили, что восточные копи истощились.

— Истощились? — Барон расхохотался. — Это слухи, распускаемые моими врагами! Мои копи дают руды больше, чем все остальные вместе взятые! А людей я могу выставить до трёх сотен — пеших и конных. И это не считая наёмников.

— Три сотни — это неплохо, — задумчиво произнёс Седрик. — Очень неплохо.

Лианна переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри разливается холод. Они говорили о ней так, будто её здесь не было. Будто она была не живым человеком, а строчкой в договоре, печатью на пергаменте.

— Мой сын Годрик, — продолжал барон, — через два года вступит в права наследования. Ему нужна жена. Жена из хорошего рода, с крепкой кровью. А ваша дочь, граф, как я слышал, несёт в себе каплю эльфийской крови. Это... — он понизил голос, — ...это редкость. Это ценность. Наши внуки могли бы унаследовать этот дар.

— Или проклятие, — тихо произнёс граф Корвейский.

Все замолчали. Граф, который до этого сидел молча, глядя в свой кубок, поднял голову. Его глаза — всё ещё холодные, как северный гранит, но уже тронутые мутной пеленой начинающейся слепоты, — медленно обвели стол.

— Моя дочь, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как камень, — ещё мала.

— Но, граф... — начал было Блэквуд.

— Мала, — повторил Корвейский, и в его голосе прорезался металл. — Ей двенадцать. Она ещё ребёнок. Я не даю согласия на помолвку. Ни сейчас, ни в ближайшие годы. Пока. Но буду рад продолжать сотрудничество, поставки из ваших рудников необходимы.

Леди Изольда стиснула губы так, что они побелели.

— Мой лорд, — произнесла Изольда ледяным тоном, и её пальцы, унизанные перстнями, сжали ножку кубка, — барон делает нам честь. Не стоит отвергать её с такой поспешностью. По крайней мере, мы могли бы обсудить...

— Нечего обсуждать, — перебил граф. Он стукнул кубком по столу так, что вино выплеснулось на скатерть алым пятном. — Моя дочь ещё мала для таких союзов. Когда придёт время, я сам решу, с кем ей венчаться. А до тех пор — довольно.

Он обвёл взглядом притихших гостей и добавил уже спокойнее, но с той же каменной тяжестью в голосе:

— У нас много других тем, которые требуют обсуждения. Восточные болота. Налоги с рудников. Размещение гарнизонов на перевалах. Вот чем следует занять этот вечер, а не сватовством. Или вы приехали сюда только за невестой, барон?

Блэквуд стушевался.

— Нет-нет, граф, — забормотал он, нервно теребя бородку. — Я приехал говорить о деле. О союзе. О взаимной выгоде. Просто подумал, что заодно можно обсудить и... перспективы.

— Вот и обсудим перспективы, — отрезал Корвейский. — Завтра. А сегодня — пир. Ешьте. Пейте. И хватит о делах.

Леди Беатрис поджала губы. Изольда метнула в мужа взгляд, полный холодной ярости, но промолчала. Седрик разочарованно откинулся на спинку стула. А Лианна впервые за вечер выдохнула — тихо, украдкой, словно воровка, которой неожиданно простили кражу.

А Лианна сидела, боясь поверить в то, что только что произошло. Отец защитил её. Впервые за долгое, очень долгое время — защитил.

Этого она не ожидала.

А Лианна сидела, боясь поверить в то, что только что произошло. Отец защитил её. Впервые за долгое, очень долгое время — защитил. Этого она не ожидала.

Когда ужин наконец завершился, и гости разошлись по отведённым им покоям, Лианна поднялась к себе. Эльза помогла ей снять серое платье, расплела косы и ушла, оставив госпожу в тишине и полумраке. Лианна сидела у камина в ночной сорочке, кутаясь в старую шаль, и смотрела на догорающие угли. Мысли её метались между подземельем, где ждал Эйнар, и главным залом, где только что решалась её судьба. Сегодня ей не попасть в подземелье: слишком много стражи расставлено по замку.

В дверь постучали.

Она вздрогнула. Никто не приходил к ней в такой час — Эльза уже ушла, Кайл не посмел бы, Изольда и подавно. Стук повторился — тяжёлый, неторопливый, властный.

— Войдите, — сказала Лианна, и голос её дрогнул.

Дверь отворилась. На пороге стоял отец.

Граф Корвейский выглядел уставшим. Без парадного камзола, в простой тёмной тунике, он казался старше и.… человечнее. Его глаза, всё ещё цепкие, но уже тронутые мутной пеленой, смотрели на дочь с выражением, которого она не видела прежде. Не раздражение. Не равнодушие. Скорее — задумчивость.

— Не спишь, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Не сплю, — ответила Лианна, поднимаясь со стула. Сердце её колотилось где-то в горле. — Проходите, отец.

Он шагнул в комнату, но не сел. Остановился у камина, глядя на угли. Молчание тянулось долго. Лианна не решалась его нарушить.

— Ты, наверное, думаешь, почему я отказал Блэквуду, — сказал он наконец.

— Да, — честно ответила она.

Граф хмыкнул.

— Барон — крыса. Его сыновья — крысята. Они бы тебя сожрали и костей не выплюнули. — Он повернул голову и посмотрел на дочь. — Я не для того растил тебя, чтобы скормить первому попавшемуся стервятнику.

Лианна не знала, что сказать. Она не помнила, когда отец в последний раз говорил с ней так — не приказом, не упрёком, а.… почти по-человечески.

— Ты моя дочь, — продолжал граф. — В тебе кровь Корвейских. А Корвейские не размениваются на мелочи. Когда придёт время, я сам выберу тебе мужа. Достойного. С сильным родом, с землями, с войском. Не с рудниками, а с мечом.

Он помолчал, потом добавил — тише, словно через силу:

— Или... если тебе кто-то приглянётся. Сама. И он будет достоин — я не стану мешать.

Лианна замерла. Она не верила своим ушам.

— Вы... вы правда это говорите?

— Я говорю то, что сказал. — Граф выпрямился, и в его голосе снова зазвучал металл. — Но запомни: достойный — это не конюх и не бродячий певец. Это человек с именем и честью. Ты — не крестьянка, чтобы влюбляться в кого попало.

Лианна опустила глаза.

— Я поняла, отец, — сказала она тихо.

— Хорошо. — Граф кивнул и направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Ты похожа на мать. Всё больше и больше. Она тоже была тихой. Но внутри у неё горел огонь. Не дай своему огню погаснуть.

Дверь закрылась. Лианна осталась одна. Она стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как слёзы — тёплые, благодарные — текут по щекам. Отец никогда не говорил с ней так. Никогда. И пусть его слова были суровы, пусть он оставался тем же холодным графом, каким был всегда, — сегодня он дал ей нечто большее, чем защиту. Он дал ей надежду.

Луна уже стояла высоко. Лианна едва держалась на ногах от усталости, но сон не шёл. Она сидела у окна в своей спальне, сжимая в ладони кусочек янтаря, и смотрела на море, залитое лунным светом.

— Прости, — прошептала она в темноту. — Я приду завтра. Обязательно приду.

За стеной, в коридоре, гремели сапогами стражники. Замок, который днём казался почти своим, теперь стал тюрьмой — и для неё тоже. Лианна закрыла глаза и попыталась представить, что он сейчас делает. Спит ли? Или сидит, прижавшись к прутьям, и смотрит в темноту? Ждёт ли?

Она не знала. Но она знала, что завтра, во что бы то ни стало, она снова спустится в подземелье. И принесёт ему не только еду и одежду, но и слова. Те самые, которые ещё не решалась произнести вслух. «Ты не один. Я с тобой. Я всегда буду с тобой».

А пока — ждать. Стиснув зубы, сжимая в ладони тёплый янтарь, слушая, как дождь стучит по стеклу, а море рокочет внизу — вечное, равнодушное ко всем человеческим тревогам.