Глава 3.

Они вернулись в замок, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а небо из розового становилось лиловым. У малой калитки их пути расходились: Кайлу нужно было в конюшню, а Лианне в восточное крыло, чтобы успеть переодеться к ужину.

— Спасибо за сегодня, — сказала она, задерживаясь на мгновение у калитки. Ветер трепал её растрёпанные после прогулки волосы, и она выглядела не как дочь графа, а как простая девчонка с морского берега.

— Не за что, — ответил Кайл. Он улыбнулся — всё той же застенчивой, тёплой улыбкой, которую она знала столько, сколько себя помнила. — Если захочешь ещё раз сбежать, ты знаешь, где меня найти.

— В конюшне, с рашпилем в руках.

— Или там. Спокойной ночи, Лианна.

— Спокойной ночи, Кайл.

Она смотрела, как он уходит через двор — высокий, худощавый силуэт в потёртой куртке, — и в груди у неё теплело. Он был её единственным настоящим другом. Может быть, единственным человеком в этом замке, которому было на неё не наплевать. И она была благодарна ему за это — так благодарна, что иногда хотелось обнять его и не отпускать. Но она не делала этого. Она вообще редко обнимала кого-то после смерти матери.

В спальне её уже ждала Эльза. Служанка сидела на стуле у камина и штопала чулок, но, заслышав шаги, тут же вскинулась.

— Леди Лианна! — воскликнула она, оглядывая растрёпанную госпожу. — Вы где были? У вас песок в волосах! И на платье песок! И на туфлях! Вы что, на пляж ходили?

— Ходила, — созналась Лианна. — С Кайлом.

— С Кайлом, — повторила Эльза, и в её голосе прорезалась странная нотка — не то укоризны, не то любопытства. — Леди Изольда этого не одобрит. Прогулки наедине с оруженосцем... это, знаете ли, не совсем прилично для дочери графа. Даже если этот оруженосец — ваш друг детства.

— Леди Изольда многого не одобряет, — ответила Лианна, стягивая с плеч шаль. — Но ты же ей не расскажешь?

Эльза вздохнула, отложила чулок и подошла к гардеробу.

— Не расскажу, — буркнула она. — Но только если вы дадите мне привести вас в порядок до ужина. Вы похожи на русалку, которую выбросило на берег.

Вечерний туалет занял меньше времени, чем утренний, но оказался куда более мучительным. Эльза выбрала для Лианны платье из тёмно-зелёной шерсти — то самое, с узкими рукавами и жёстким корсажем, который затягивался на спине так туго, что было трудно дышать. К нему полагалась серебряная цепочка с кулоном — фамильным гербом Корвейских: ворон, сжимающий в когтях стрелу. Лианна терпеть не могла этот кулон. Он был холодным, тяжёлым и напоминал ей о том, что она — часть семьи, которую она не выбирала.

— Волосы я соберу в сетку, — сказала Эльза, орудуя гребнем. — И не спорьте. Леди Изольда вчера сделала мне замечание, что вы ходите с распущенными волосами, «как дикарка».

— Леди Изольда делает замечания всем, — вздохнула Лианна.

— Это да, — согласилась Эльза, ловко заплетая косы и укладывая их под серебряную сетку. — Но мне-то она делает их вдвое чаще. Так что потерпите.

Через полчаса Лианна была готова. Из зеркала на неё смотрела чужая девочка — бледная, строгая, в тёмно-зелёном платье и с гербом на груди. Она выглядела старше своих двенадцати лет. Она выглядела как леди. И только в глазах, если присмотреться, ещё плясали искры морского ветра.

Главный зал Вороньего Гнезда вечером преображался. Днём это было мрачное помещение с голыми каменными стенами и высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые едва пробивался свет. Но к ужину слуги зажигали факелы на стенах и свечи на длинном дубовом столе, и зал наполнялся тёплым, дрожащим сиянием, в котором даже самые суровые лица казались мягче. Правда, к семейству Корвейских это не относилось.

Лианна вошла в зал и заняла своё место — не рядом с отцом, как подобало бы дочери, а в дальнем конце стола, почти у самого выхода. Так повелось ещё при жизни матери: граф не любил, когда дети сидели близко, говорили громко или вообще напоминали о своём существовании. Теперь, когда матери не стало, место Лианны и вовсе сдвинули к краю, подальше от глаз.

Стол был накрыт на четыре персоны. Во главе, в массивном резном кресле с высокой спинкой, восседал граф Корвейский. Он постарел за последние годы сильнее, чем Лианне хотелось бы признавать: волосы его, некогда чёрные как вороново крыло, теперь серебрились сединой, а на лице, изрезанном шрамами, появилась нездоровая желтизна. Глаза его — всё ещё холодные, как северный гранит, — смотрели на мир с неизменным глухим раздражением. Он пил вино большими глотками и почти не притрагивался к еде.

По правую руку от него сидела леди Изольда. Сегодня она была в платье из лилового бархата, расшитого золотой нитью, и в эльфийском ожерелье — тонкой работы, с изумрудами, что мерцали при каждом движении. Её золотистые волосы были уложены в высокую причёску, а лицо, как всегда, выражало ту особую смесь скуки и превосходства, которую она считала подобающей для графини. Она ела мало, но вино прихлёбывала часто, и её ледяные глаза рассеянно скользили по залу.

Рядом с ней сидел Седрик — брат Лианны, которому недавно исполнилось восемнадцать. Он был копией отца в молодости: широкоплечий, румяный, с тяжёлой челюстью и громким голосом. На нём был охотничий камзол, ещё не снятый после дневной вылазки, и от него пахло лошадьми и кровью — видимо, охота удалась. Он жадно ел жареную куропатку, запивал её элем и бросал на сестру короткие, насмешливые взгляды.

— А, сестрица, — произнёс он, когда Лианна села. — Ты сегодня опоздала. Гуляла где-то?

— Я была в саду, — ответила Лианна спокойно, беря с блюда ломоть хлеба.

— В саду? — переспросила леди Изольда, и её тонкий голос прозвучал как звон льда в серебряном кубке. — Странно. Слуги доложили, что видели тебя на тропе, ведущей к пляжу.

Лианна замерла. Пальцы её сжали хлеб чуть крепче, чем следовало.

— Я спускалась к скалам, — сказала она. — Дышать морским воздухом. Мэтр Бейл говорит, это полезно для здоровья.

— Мэтр Бейл, — повторила Изольда, растягивая слова, как кошка растягивает когти, — слишком много себе позволяет. Здоровье юной леди — не его забота, а моя. И я не припомню, чтобы давала тебе разрешение покидать замок.

Повисла тишина. Граф, казалось, не слушал — он смотрел в свой кубок, и его мысли были где-то далеко. Но Седрик с интересом переводил взгляд с мачехи на сестру, предвкушая развлечение.

— В следующий раз я спрошу разрешения, — произнесла Лианна, опуская глаза. Она ненавидела себя за эту покорность, но знала: спорить с Изольдой — всё равно что дразнить гадюку. Укусит.

— В следующий раз, — отчеканила Изольда, — ты вообще не покинешь замок без моего ведома. И без сопровождения. Ты дочь графа, а не рыбачка с побережья. Твоё поведение бросает тень на всю семью.

— Полно, Изольда, — вдруг произнёс граф, и все вздрогнули. Его голос, низкий и скрипучий, прозвучал как раскат далёкого грома. — Девочка гуляла по пляжу, а не в базарный день по городу. Что с того?

Изольда поджала губы. Она не ожидала, что муж вмешается — он редко вмешивался в её хозяйственные дела. Но сейчас он был в одном из тех настроений, когда ему хотелось тишины, а не склок.

— Я лишь забочусь о её репутации, — сказала Изольда примирительно. — Девочка растёт, скоро станет невестой. Надо думать о будущем.

Граф хмыкнул и снова уткнулся в кубок. Разговор угас. Лианна доедала ужин в молчании, чувствуя на себе взгляд Седрика — насмешливый, оценивающий, словно он прикидывал, сколько монет можно будет выручить за сестру на брачном торге.

Остаток ужина прошёл в тишине, нарушаемой лишь стуком ножей и треском поленьев в камине. Когда подали последнее блюдо — запечённые яблоки с корицей, — Лианна уже мечтала только об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. В кармане её платья, рядом с янтарём, что подарил Кайл, лежала краюха хлеба, завёрнутая в салфетку. Для него.

— Не скучай, сестрица, — бросил он, проходя мимо и хлопнув её по плечу — слишком сильно, чтобы это могло сойти за братскую ласку. Лианна поморщилась, но не подала виду. — Скоро тебе будет чем заняться.

— О чём ты? — спросила она, хотя внутренний голос уже подсказывал: ничего хорошего из уст Седрика не выходит.

— О твоём будущем, — он растянул губы в ухмылке, которая больше напоминала оскал. — Я слышал, как леди Изольда говорила отцу. Она подыскивает тебе гувернантку. Настоящую, из столицы. Не то что наш старый мэтр Бейл со своими картами и хрониками.

— Гувернантку? — переспросила Лианна, и в её голосе прозвучало больше тревоги, чем ей хотелось бы.

— Именно. Будешь учиться танцевать, играть на лютне, вышивать гладью. — Седрик картинно взмахнул рукой, изображая изящный жест. — Всему тому, что должна знать и уметь благородная леди, чтобы не стыдно было представить её жениху. Её слова, не мои.

— У меня нет жениха.

— Пока нет. — Он прищурился, и в его мутно-карих глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — Но Изольда уже составила список. Говорит, твоя эльфийская кровь — это не проклятие, а товар. Надо только правильно подать. Так что готовься, сестрица. Скоро ты будешь не по пляжам бегать, а учиться делать реверансы перед заморскими лордами.

Он хохотнул и вышел, оставив Лианну одну. Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. «Товар». «Правильно подать». «Жених». Слова падали в тишину, как камни в колодец, и каждый отдавался эхом где-то глубоко в груди.

Ей двенадцать. Она ещё даже не выросла. Но в этом мире, в этом замке, в этой семье она была не ребёнком, а монетой, которую приберегали до удобного случая.

Лианна поднялась из-за стола и, не дожидаясь слуг, выскользнула в коридор. Она не пошла в спальню. Она пошла вниз.

Она готовилась к этому весь день. Утром, проходя мимо кухни, она стащила из-под носа у поварихи изрядный кусок копчёной грудинки, завернув его в чистую тряпицу. Днём, Лианна сунула за пазуху два куска вяленого мяса и сморщенное прошлогоднее яблоко — других фруктов в кладовой сейчас не было, зима только отступала.

Ступени были всё те же — стёртые, скользкие, пахнущие плесенью и старым камнем. Но сегодня Лианна спускалась по ним увереннее. Она знала дорогу. Она знала, что ждёт её в конце. И хотя сердце всё ещё колотилось быстрее обычного, это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, похожее на предвкушение.

Она подошла к последней камере и подняла свечу выше. Огонёк дрогнул, выхватив из темноты знакомую фигуру. Мальчик сидел в том же углу, что и вчера, — поджав колени к груди, обхватив их руками. Его белые волосы, грязные и спутанные, падали на лицо, но сквозь них, как два ледяных огонька, горели глаза. Он не спал. Он ждал — или, может быть, просто не умел спать в этом месте.

— Это снова я, — сказала Лианна негромко, ставя свечу на пол. — Принесла тебе кое-что.

Она достала из складок платья свёрток и просунула его сквозь прутья. Хлеб, грудинка, вяленое мясо, яблоко — всё это легло на солому у его ног. Мальчик не шевельнулся. Он даже не посмотрел на еду. Его голубые глаза, настороженные и холодные, были прикованы к ней — к каждому её движению, к каждому жесту. Так смотрит дикий зверь, загнанный в ловушку: не нападая, но и не доверяя.

— Ты, наверное, думаешь, зачем я это делаю, — сказала Лианна, усаживаясь на холодный камень напротив решётки. Она поёжилась — камень был ледяным даже сквозь шерстяное платье, — но не встала. — Честно говоря, я и сама не знаю. Просто... ты здесь один. И я.… я тоже иногда бываю одна. Даже когда вокруг полно людей.

Мальчик молчал. Его пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения. Лианна заметила, что ногти у него были обломаны, а на костяшках темнели старые ссадины. Ей захотелось спросить, что с ним делали до того, как бросили сюда, но она не решилась. Вместо этого она прислонилась спиной к холодной стене и начала говорить.

— Сегодня утром меня разбудила Эльза, — сказала она, глядя не на него, а на огонёк свечи, чтобы не смущать. — Это моя служанка. Она принесла завтрак: овсяную кашу с мёдом, хлеб с маслом и травяной отвар.

Она покосилась на мальчика. Он по-прежнему не шевелился, но его пальцы, кажется, чуть-чуть расслабились. Или это был обман света.

— Потом были уроки, — продолжала Лианна. — Мэтр Бейл, мой наставник, рассказывал о Великом Разделе. Это такая старая война между людьми и... — она запнулась. — ...и одним народом. Он говорит, что никто уже не помнит, кто начал первым, но оба до сих пор ненавидят друг друга. Мне кажется, это глупо. Ненавидеть кого-то только за то, что он другой.

В камере было тихо. Так тихо, что Лианна слышала, как капает вода где-то в дальнем конце коридора.

— После уроков я пошла гулять с Кайлом, — сказала она. — Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства. Он... он хороший. Мы ходили к скалам, сидели на пляже, ели яблоки и болтали о всякой ерунде. Он нашёл кусочек янтаря и подарил мне. Сказал — на счастье.

Она вытащила из кармана золотистый камешек и показала его мальчику. Тот не сдвинулся с места, но его взгляд на мгновение метнулся к её ладони — быстро, как у ящерицы, — и снова вернулся к её лицу.

— А потом был ужин, — вздохнула Лианна, убирая янтарь. — Это всегда самое трудное. Отец много пьёт за ужином. Изольда... это моя мачеха... делает вид, что меня не существует. А Седрик, мой брат, говорит гадости и смеётся. Сегодня он сказал, что Изольда ищет мне гувернантку. Чтобы подготовить меня к замужеству.

Она замолчала. Пламя свечи дрогнуло, и по стенам заметались тени.

— Мне двенадцать, — сказала она тихо. — А они уже думают, кому меня продать.

Впервые за всё время мальчик пошевелился. Это было едва заметное движение — он просто чуть повернул голову, и белые пряди упали с его лица, открыв острые скулы и твёрдую линию рта. Лианна впервые увидела его лицо по-настоящему. Оно было красивым — той дикой, нечеловеческой красотой, которую она уже видела во сне. Только здесь, в подземелье, оно было обтянуто кожей, измождённое, с тенями под глазами. Но глаза — эти ледяные голубые глаза — смотрели на неё уже не с враждебностью. Скорее, с чем-то похожим на... сочувствие?

— Ты тоже один, — сказала Лианна, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, кто ты и что с тобой сделали. Но я знаю, что ты не заслужил сидеть здесь. И я буду приходить. Каждый день. Пока ты здесь.

Она встала, отряхнула платье и взяла свечу. Мальчик не сводил с неё глаз.

— Завтра я постараюсь найти тебе тёплую одежду, — сказала она. — Здесь слишком холодно. И принесу ещё еды. Может быть, сыра. Или чего нибудь еще, если повезёт.

Она сделала шаг в сторону лестницы, но остановилась.

— Меня зовут Лианна, — сказала она. — Ты, может быть, не хочешь говорить своё имя. Это ничего. Я всё равно буду приходить. Спокойной ночи.

И она пошла прочь. У самой лестницы она обернулась. Мальчик всё так же сидел в углу, но теперь его руки, сжимавшие колени, разжались. Одна ладонь лежала на соломе, почти касаясь хлеба, который она принесла.

Он ничего не сказал. Но в его глазах, устремлённых ей вслед, больше не было льда.

Лианна поднималась по винтовой лестнице, и в груди у неё разливалось странное тепло. Она не знала, почему этот мальчик так важен для неё. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: завтра она вернётся. И послезавтра. И столько, сколько потребуется.

Потому что кто-то должен. Потому что больше некому.

Она ушла.

Её шаги ещё звучали на лестнице — лёгкие, торопливые, — а потом стихли, поглощённые толщей камня. Свечной огонёк, дрожавший в темноте, погас, и подземелье снова погрузилось в свой извечный, сырой мрак. Эйнар остался один.

Он сидел неподвижно ещё несколько мгновений, глядя в ту точку, где только что стояла она. Девочка. Дочь графа. Та, что назвала себя Лианной. Её голос всё ещё звенел у него в ушах — мягкий, журчащий, как вода в лесном ручье. На языке оборотней не было слова для такого голоса. Его взгляд упал на свёрток, лежащий на соломе. Хлеб. Грудинка. Яблоко.

Он смотрел на еду, и в животе у него скручивался тугой, голодный узел. Кормили ли его после того, как бросили сюда? Он не помнил. Дни в темноте сливались в один бесконечный, монотонный кошмар, где не было ни утра, ни вечера, ни надежды. Иногда тюремщик швырял в камеру объедки — засохшую корку, обглоданную кость, — но это случалось редко и без всякого расписания. Эйнар привык к голоду. Он сжился с ним, как сживаются с постоянной болью.

Но сейчас перед ним лежала настоящая еда. Та, что пахла не гнилью, а копчёным мясом и свежим хлебом.

Он колебался лишь миг. А потом бросился на еду.

Пальцы его, вцепились в хлеб. Он рвал его зубами, почти не жуя, давясь и захлёбываясь. Грудинка исчезла в несколько укусов — он даже не почувствовал вкуса, только соль на губах и тепло в горле. Яблоко он сгрыз до сердцевины, до самых косточек, и косточки тоже съел — горькие, но настоящие.

Когда еда кончилась, он сидел, тяжело дыша. В желудке было непривычно полное, почти болезненное ощущение сытости. Он отвык от него. Отвык от того, что значит не хотеть есть. Усталость пришла к Эйнару.

Она накатила внезапно, как волна, — тёплая, мягкая, неодолимая. Все эти дни — или недели? Или месяцы? — он не спал по-настоящему. Он дремал урывками, вздрагивая от каждого шороха, готовый вскочить и защищаться. Сон в этом месте был роскошью. Сон был уязвимостью. Но сейчас, когда в животе была еда, а в воздухе ещё витал слабый запах её волос — запах трав и свежего ветра, — он не мог больше сопротивляться.

Эйнар свернулся калачиком на соломе, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Белые волосы рассыпались по грязному полу, закрывая лицо. Он был похож на спящего волчонка — худого, измождённого, но всё ещё живого.

И впервые за долгое, бесконечно долгое время он заснул глубоко. Без снов. Без страха. Просто заснул — как засыпают дети, которые знают, что утром кто-то придёт.

Лианна вернулась в свои покои, когда замок уже затих. Последние слуги разошлись по каморкам, факелы в коридорах догорели до половины, и только ветер с моря всё ещё гулял по галереям, заставляя ставни вздрагивать и поскрипывать. Она плотно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Не от страха — от чего-то другого, чему она ещё не знала названия.

Эльза ждала её. Служанка дремала на бархатных подушках у камина, но, заслышав скрип двери, тут же встрепенулась.

— Леди Лианна! — Она всплеснула руками. — Я уж думала, вы никогда не придёте. Вода для ванны готова, я три раза подогревала. Остынет — будете купаться в ледяной.

— Прости, Эльза, — сказала Лианна, стягивая с плеч шаль. — Я задержалась.

— Где? — Эльза прищурилась, но тут же махнула рукой: — Впрочем, не говорите. Сад, скалы, пляж — я уже сбилась со счёта, где вы гуляете по ночам. Главное, чтобы леди Изольда не узнала.

В углу спальни, за ширмой из резного дерева, обтянутой выцветшим шёлком, стояла медная ванна. Эльза наполнила её горячей водой, и от воды поднимался лёгкий пар, пахнущий лавандой и розмарином — травами, которые Эльза добавляла для аромата. Лианна сбросила платье и сорочку, и Эльза ахнула:

— Вы опять простудитесь! У вас руки ледяные!

— Я не простыну, — ответила Лианна, погружаясь в горячую воду. Та приняла её, как тёплые объятия, — обволокла плечи, спину, колени. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за весь день.

Эльза хлопотала рядом: то подливала горячей воды из кувшина, то намыливала мочалку, то ворчала, что у госпожи опять песок в волосах. Лианна слушала её в пол-уха, и в этом монотонном, привычном ворчании было что-то успокаивающее. Что-то домашнее. Что-то, чего ей так не хватало после смерти матери.

— Ну вот, — сказала Эльза, ополаскивая её волосы чистой водой. — Теперь вы снова похожи на леди, а не на русалку. Вылезайте, пока вода не остыла.

Лианна выбралась из ванны, и Эльза закутала её в большое льняное полотенце, грубоватое, но тёплое. Растирала плечи и спину, пока кожа не порозовела. Потом помогла надеть ночную сорочку — простую, из мягкого батиста, с вышивкой по вороту. Усадила на стул перед камином и принялась расчёсывать мокрые волосы — медленно, осторожно, прядь за прядью, — чтобы не спутались за ночь.

— Вы сегодня какая-то тихая, — заметила Эльза, водя гребнем. — Даже тише обычного.

— Просто устала, — ответила Лианна.

— Это от морского воздуха. Он всегда такой: сперва бодрит, потом клонит в сон. Вот, держите. — Она извлекла откуда-то маленькую серебряную шпильку и закрепила особо непослушную прядь. — Ложитесь, я подброшу дров в камин.

Лианна забралась в постель. Простыни были прохладными, но подушки — мягкими, набитыми гусиным пухом. Эльза поправила одеяло, задержалась на мгновение у кровати, словно хотела что-то сказать, но передумала и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Лианна осталась одна.

В камине потрескивали дрова. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, и в их танце чудились странные фигуры — то ли колонны невиданного зала, то ли силуэт мужчины с белыми волосами. Лианна смотрела в потолок и думала.

Она думала о мальчике в подземелье.

Кто он? Откуда? Почему отец держит его в камере, как зверя в клетке? Она слышала обрывки разговоров — «волчье отродье», «северная деревня», — но не могла связать их воедино. Может быть, он оборотень? Но она никогда не видела оборотней. Только слышала о них в рассказах мэтра Бейла и в пьяных байках рыцарей. В тех байках оборотни были чудовищами — кровожадными, безжалостными, не знающими пощады. Но мальчик в камере не был чудовищем. Он был просто мальчиком. Грязным, голодным, напуганным. С глазами, в которых замёрз лёд.

И этот лёд сегодня — она была уверена — чуть-чуть растаял.

Она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она уходила. В его глазах больше не было враждебности. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось — крошечное, как трещинка на весеннем льду. Завтра она принесёт ему тёплую одежду. И ещё еды — может быть, сыра, если удастся стащить из кладовой. И поговорит с ним снова, даже если он не ответит.

Лианна повернулась на бок и нащупала на прикроватном столике кусочек янтаря — тот самый, что подарил Кайл. Камень был тёплым — то ли от огня, то ли от её пальцев. Она сжала его в ладони и закрыла глаза.

Завтра. Всё будет завтра. А пока — спать.

Где-то далеко, за стенами замка, шумело море. Волны накатывали на скалы — размеренно, неспешно, словно колыбельная. И Лианна, прислушиваясь к этому знакомому с детства ритму, провалилась в сон.

На этот раз — без сновидений.

Замок Воронье Гнездо не всегда был таким. Три столетия назад его построили не как крепость, а как пограничный форпост, призванный охранять северные рубежи Аркендейла от набегов с пустошей. Тогда он звался иначе — Белая Скала, — и стены его были сложены из светлого известняка, привезённого с южных карьеров. В те времена в его залах звучали не только команды военачальников, но и музыка: первый лорд-наместник держал при дворе эльфийского арфиста, а в часовне служил монах-гном, чьи рунные молитвы, по слухам, отводили от стен бури.

Но сто лет назад всё изменилось. Тогдашний граф Корвейский — прадед Лианны — получил замок в награду за подавление мятежа и начал своё правление с того, что изгнал из северных лесов оборотней. Он верил, что оборотни — не народ, а проклятие, чума, подлежащая истреблению. Его воины жгли деревни, убивали женщин и детей, а тех, кто не успел бежать, волокли в подземелья Белой Скалы. Говорили, что в те годы стоны узников доносились из подвалов даже сквозь каменные перекрытия, и граф приказывал играть музыку громче, чтобы заглушить их.

С тех пор замок и начал темнеть — не от копоти и времени, а от пролитой крови. Светлый известняк будто впитал в себя всю боль и ярость, став серым, как пепел. Эльфы, которые прежде охотно торговали с наместником, перестали появляться у ворот: их тонкое чутьё улавливало ауру страдания, идущую от стен, и находиться здесь стало для них мучительно. Гномьи руны, когда-то защищавшие замок от штормов, истончились и перестали работать, словно сама магия отвернулась от этого места. Люди, жившие в окрестных деревнях, рассказывали, что по ночам в бойницах видят тени, а ветер поёт не просто песню — он поёт голосами убитых.