Глава 2.

Свеча догорела до половины, когда Лианна наконец откинулась на подушки и закрыла глаза. Разговор с Эльзой оставил неприятный осадок — не из-за дерзости служанки, а из-за того, что теперь приходилось лгать даже тем, кто желал ей добра. Она не умела лгать. Это искусство давалось ей с трудом, как даётся чтение на чужом языке: слова вроде понятны, но губы запинаются, а глаза невольно отводятся в сторону. К счастью, Эльза была не из тех, кто станет допытываться.

За окном шумело море. Этот звук Лианна знала с колыбели — мерный, тяжёлый, как дыхание спящего великана. Волны бились о скалы внизу, и в их ритме было что-то гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив этому ритму убаюкать себя, и сама не заметила, как провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сперва была просто темнота — тёплая, обволакивающая, как старое одеяло. Но потом темнота расступилась, и Лианна оказалась в огромном зале, каких никогда не видела наяву.

Своды уходили ввысь на высоту пяти, а может, и десяти человеческих ростов, и там, где у обычного здания была бы крыша из камня или дерева, распахивалось бездонное ночное небо. Оно было не просто чёрным — оно казалось живым, бархатным, усеянным мириадами звёзд, которые мерцали не холодным, далёким светом, а тёплым, почти осязаемым сиянием. Некоторые звёзды были так близко, что, казалось, протяни руку — и сорвёшь одну, как спелую ягоду с ветки. Другие плыли медленно, величественно, словно небесные корабли в бескрайнем море вечности. А посреди этого звёздного хоровода висела луна — полная, огромная, налитая серебром до краёв, — и свет её лился в зал отвесно, как водопад расплавленного металла.

Колонны, подпиравшие своды, были не творением рук человеческих, а живыми деревьями. Их стволы — в три обхвата каждый — уходили в каменный пол могучими корнями, которые, словно вены на старческой руке, проступали сквозь плиты и тянулись дальше, вглубь, к самому сердцу земли. Кора на стволах не была мёртвой — она дышала, пульсировала, источала мягкое золотисто-зелёное свечение, похожее на свет сотен светлячков, заключённых в древесную плоть. Если присмотреться, можно было разглядеть, как под корой бегут тонкие ручейки света — словно древесный сок, только серебряный, — и каждый такой ручеёк пульсировал в такт биению сердца, которое Лианна не слышала, но чувствовала. Раз, другой, третий — зал дышал. Зал был живым.

Ветви колонн сплетались в вышине, образуя подобие купола, и с них свисали тонкие серебристые нити — не то мох, не то паутина, не то пряди самой луны, зацепившиеся за кроны. Они колыхались от невидимого ветра, и в их движении чудилась музыка — беззвучная, но ощутимая, как вибрация воздуха перед грозой. Иногда нити вспыхивали холодными голубыми искрами, и тогда по залу пробегал лёгкий трепет, словно от прикосновения чьей-то незримой руки. Лианна стояла босая, в одной лишь лёгкой сорочке, и каменный пол холодил ступни, но холод этот был не мёртвым, не пугающим — он был чистым, как родниковая вода, и от него по телу разливалась странная, звенящая бодрость.

В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Он не был заключён в очаг или жаровню — пламя танцевало прямо на каменной платформе, широкой и круглой, как алтарный стол. Камень, на котором оно плясало, был не простым: в его глубине мерцали прожилки лунного серебра, и они перекликались с огнём, словно вели безмолвный разговор. Само пламя было белым — не жёлтым, не оранжевым, а именно белым, как раскалённое добела железо, как свет далёкой звезды. Оно не давало дыма, не издавало треска, не пахло гарью. Оно просто струилось вверх, к звёздам, длинными, танцующими языками, которые извивались, сплетались, рассыпались снопами серебряных искр и снова собирались в единый столп. Временами в пламени проступали образы. Вот мелькнул волк, бегущий сквозь метель; вот — корона, сплетённая из дубовых ветвей; вот — две руки, сплетённые в рукопожатии. Лианна не могла понять, видения ли это или просто игра теней, но каждый образ отзывался в ней странным узнаванием, словно она смотрела на картинки из книги, которую читала очень давно и почти забыла.

Она прошла мимо колонны, провела рукой по живой коре и почувствовала, как дерево ответило ей — лёгкой дрожью, тёплой пульсацией, словно узнало её. В дальнем конце зала возвышался трон. Вернее, не трон в человеческом понимании — не кресло с высокой спинкой, не золотое седалище. Это было живое дерево, чьи корни сплелись в подножие, а ветви образовали спинку и подлокотники. Оно цвело — прямо сейчас, в разгар ночи, — и лепестки его цветов были серебряными, с голубоватой каймой по краям. Трон пустовал, но от него исходило такое ощущение присутствия, словно тот, кто восседает на нём, только что вышел — или вот-вот вернётся.

— Где я? — прошептала Лианна, и голос её, подхваченный эхом, умчался под своды, к самым звёздам.

Никто не ответил. Но она вдруг почувствовала, что в зале не одна.

Из-за дальней колонны, там, где свет костра смешивался с тенями, на неё смотрели. Она не видела лица, но чувствовала взгляд — пристальный, спокойный, ничуть не враждебный. Так смотрит волк из чащи: не нападая, но и не прячась. Этот взгляд проникал под кожу, добирался до самого сердца и сжимал его мягкой, но властной рукой.

— Кто ты? — спросила Лианна, и на этот раз голос её прозвучал твёрже. — Покажись.

Тень шевельнулась. Из полумрака, медленно, словно нехотя, вышел мужчина.

Он был высок и строен, широк в плечах, но двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает у хищников — у волков, у рысей, у тех, кто привык не ходить, а скользить по земле. Одет он был странно: плащ из серебристого меха, скреплённый на плече пряжкой в виде волчьей головы, под ним — тёмная туника без вышивки и гербов, простые кожаные штаны, высокие сапоги. Ни короны, ни золота, ни драгоценных камней — только на пальце правой руки мерцало простое серебряное кольцо. И всё же от него исходила такая сила и уверенность, что Лианна невольно отступила на шаг, прижимая ладонь к груди.

Лица почему-то Лианне не удавалось разглядеть. Только белые волосы.

Белые. Как первый снег, выпавший на мёрзлую землю. Как лунный свет на неподвижной воде. Как иней, что по осени ложится на жухлую траву. Они падали на плечи тяжёлыми прядями, и в них, казалось, запутались звёзды — те самые, что плыли над головой. Они обрамляли его лицо, словно драгоценная оправа.

— Лианна, — произнёс он, и голос его прозвучал низко, мягко, с какой-то странной, вибрирующей нотой. Так говорит ветер в вершинах сосен. Так звучит далёкий волчий вой, долетевший до спящего дома сквозь закрытые ставни.

— Я не знаю тебя, — прошептала Лианна, и собственный голос показался ей чужим, слишком тонким.

Он сделал шаг к ней. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него запах — незнакомый, дурманящий. Он пах ночным лесом после дождя, дубовой корой, нагретой солнцем за долгий день, и чем-то ещё — чем-то диким, мускусным, чему она не могла подобрать названия. Этот запах проникал в неё, как тёплый туман, и оседал где-то глубоко, у самого сердца.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, и в то же время обжигающим, как уголёк, выпавший из костра. Лианна вздрогнула, но не отстранилась. Ей вдруг показалось, что она знает этого человека. Знает давно. Очень давно. Может быть, в другой жизни. Может быть, в сотне других жизней.

— Кто ты? — повторила она, и на этот раз в её голосе прозвучала мольба.

Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она услышала его дыхание — ровное, глубокое, словно он считал вдохи, усмиряя что-то внутри себя. И одно-единственное слово, произнесённое шёпотом, от которого по её спине пробежала дрожь:

— Жди.

А потом всё исчезло.

Зал растаял, как туман на рассвете. Колонны растворились в воздухе. Звёзды погасли одна за другой. Лианна летела в темноту, и единственным, что оставалось с ней, был этот голос, это слово, этот запах ночного леса, впитавшийся в её кожу.

Она проснулась в своей постели, резко села и прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. За окном занимался серый осенний рассвет, и чайки кричали над морем. В камине горел огонь, наверное Эльза приходила ранним утром, растопила его.

— Что за чушь, — прошептала Лианна вслух, но голос прозвучал неубедительно.

Она никогда не видела этого мужчину. Никогда не бывала в том зале. Никогда не слышала этого голоса — низкого, обволакивающего, как тёплый плащ. И всё же где-то в глубине души что-то отзывалось. Что-то смутное, как воспоминание о колыбельной, которую пела мать.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Мало ли что приснится. Сны — это просто сны. Игра воображения, обрывки дневных впечатлений. Никакого тайного смысла.

Серый рассвет уже вполз в окно, размыв тени по углам спальни. Она лежала неподвижно, глядя в выцветший балдахин над кроватью, и всё ещё чувствовала на щеке прикосновение — лёгкое, как крыло мотылька, и обжигающее, как уголёк. Сон не отпускал её. Он висел в воздухе, словно аромат невиданных цветов, что росли в том зале, и сколько бы она ни трясла головой, белые волосы незнакомца стояли перед глазами.

Дверь скрипнула. На пороге возникла Эльза с подносом в руках.

— Доброе утро, леди Лианна, — пропела она, и её круглое лицо осветилось улыбкой. От вчерашней строгости не осталось и следа. — Как спалось?

— Странно, — ответила Лианна. — Снилось что-то... непонятное.

— Это к перемене погоды, — авторитетно заявила Эльза, водружая поднос на столик у кровати. — Моя бабка всегда говорила: странные сны — к ветру с моря.

Завтрак был скромным, но сытным. На подносе, застеленном чистой льняной салфеткой, стояла миска овсяной каши, приправленной мёдом и щепоткой корицы — дорогой пряности, которую привозили купцы с южных островов. Рядом лежали два ломтя свежего хлеба, ещё тёплых, с хрустящей корочкой, и горшочек сливочного масла. В маленькой серебряной чашке дымился травяной отвар — мята, душица и что-то ещё, сладковатое, — Эльза всегда добавляла в него каплю сиропа из бузины, чтобы отогнать осеннюю простуду. На десерт повариха расщедрилась на печёное яблоко, фаршированное орехами и изюмом, истекающее прозрачным соком.

— Сегодня без колбасы, — вздохнула Эльза, поправляя салфетку. — Мясник не приехал. Говорят, на восточной дороге видели волков, вот он и побоялся.

— Волков? — переспросила Лианна, и её сердце сжалось.

— Да говорят, целая стая. Но вы не бойтесь, леди, — Эльза подмигнула, — к замку они не подойдут. Побоятся.

Лианна промолчала. Она думала не о тех волках, что бродят по дорогам. Она думала о мальчике, что сидит в подземелье. О том, что сегодня ночью ей приснился человек, похожий на него, как брат-близнец — только старше, выше, сильнее.

— Ну-ка, вставайте, — скомандовала Эльза, прерывая её мысли. — Сегодня уроки с мэтром Бейлом, а вы ещё не одеты. Леди Изольда будет недовольна, если вы опоздаете.

Лианна нехотя отставила пустую миску и встала с постели. Эльза уже суетилась у гардероба — огромного дубового шкафа, источенного жучком, но всё ещё крепкого. Она распахнула дверцы, явив взгляду скромное содержимое: четыре платья, два из которых были парадными и надевались лишь по большим праздникам, несколько — повседневными, из добротной шерсти, но уже заметно поношенными. Леди Изольда не спешила тратить деньги на гардероб падчерицы.

— Вот это, — Эльза вытащила платье из тёмно-синей шерсти с вышивкой серебряной нитью по рукавам. — Оно вам к лицу. И не слишком тёплое — в классной комнате сегодня, говорят, хорошо протопили.

Лианна кивнула. Она не спорила с Эльзой в таких мелочах. Платье было простым: длинный, до самого пола, подол; узкие рукава, расширяющиеся книзу; высокий ворот, застёгивающийся на ряд мелких перламутровых пуговиц. Единственным украшением служила вышивка — тонкие серебряные нити, сплетающиеся в узор из дубовых листьев, — память о покойной матери, которая сама вышивала этот узор долгими зимними вечерами.

Эльза усадила Лианну на стул перед зеркалом. Зеркало было старым, в потемневшей бронзовой раме, и отражало оно нечётко, словно сквозь воду. Но всё же Лианна могла разглядеть себя: бледное лицо с острым подбородком, серые глаза, в которых ещё тлели отголоски ночного сна, спутанные за ночь тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Сегодня сделаем что-нибудь красивое, — сказала Эльза, беря в руки костяной гребень. — А то вы всё ходите с простой косой, как крестьянка.

Она принялась расчёсывать волосы Лианны — медленно, осторожно, начиная с кончиков и постепенно поднимаясь выше. Гребень мерно скользил в её руках, и в этом движении было что-то успокаивающее, почти колыбельное. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться — впервые за это утро.

— Вы сегодня бледная, — заметила Эльза, разделяя волосы на пряди. — Точно дурной сон приснился? Может, рассказать хотите?

— Нечего рассказывать, — ответила Лианна. — Просто... зал какой-то. И мужчина. Незнакомый.

— Мужчина? — Эльза хмыкнула. — В вашем-то возрасте это не дурной сон, а самое что ни на есть хорошее предзнаменование. Моя сестра, перед тем как встретить своего Гюнтера, три ночи подряд видела во сне незнакомца с чёрными усами. А потом встретила — и точь-в-точь как во сне.

Лианна слабо улыбнулась. Она не стала говорить Эльзе, что незнакомец из её сна не был похож ни на одного из мужчин, которых она видела в замке. Не был похож ни на кого из людей вообще.

Эльза тем временем ловко заплела две косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками. Остальные волосы она оставила распущенными — они падали на спину тяжёлой тёмной волной. Это была причёска, которую носила ещё леди Элинора, и всякий раз, когда Эльза делала её Лианне, девочка чувствовала себя чуть ближе к матери.

— Ну вот, — сказала служанка, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь вы похожи на леди, а не на девочку, которая всю ночь пропадала неизвестно где.

— Я не пропадала, — возразила Лианна.

— Конечно, не пропадали, — усмехнулась Эльза, но в её глазах не было упрёка. — Вы гуляли в саду. Я помню.

Они обменялись понимающими взглядами, и Лианна почувствовала, как тепло разливается в груди. В этом холодном замке, где даже родной отец смотрел сквозь неё, Эльза была единственной, кто заботился о ней искренне, без расчёта.

Покончив с завтраком и одеванием, Лианна покинула спальню и направилась в классную комнату. Путь её лежал через восточную галерею — длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на море. Ветер гулял по галерее, и пламя факелов на стенах трепетало, отбрасывая на каменные плиты пляшущие тени. Лианна шла быстро, кутаясь в шерстяную шаль, и думала о том, что сегодняшний день будет долгим.

Классная комната располагалась в северной башне — самой старой части замка, построенной ещё три столетия назад. Дверь в неё была обита железными полосами и, как всегда, тяжело скрипела, когда Лианна толкнула её. Внутри было тепло: в камине потрескивал огонь, и его оранжевые блики играли на каменных стенах, смягчая их суровость.

Комната была небольшой, но уютной. У окна стоял массивный дубовый стол, за которым Лианна обычно занималась, перед ним — деревянная скамья с подушкой, обитой вытертым бархатом. Вдоль стен тянулись полки с книгами — теми, что уцелели после чисток леди Изольды. Здесь были старые фолианты по истории Семи Королевств, трактаты о магии, написанные ещё до того, как Церковь объявила её ересью, атласы звёздного неба и даже потрёпанный бестиарий с изображениями волшебных существ. На каминной полке стояла модель небесной сферы — подарок покойной матери, — и её бронзовые кольца тускло мерцали в свете огня.

Мэтр Бейл уже ждал её. Это был сухой, как осенний лист, старик с длинной седой бородой и удивительно живыми, молодыми глазами. Он служил наставником ещё при старом графе и был единственным, кого леди Изольда не решилась уволить — слишком старым и слишком учёным он был, чтобы с ним спорить.

— Леди Лианна, — произнёс он, склоняя голову. — Вы сегодня пунктуальны. Похвально.

— Доброе утро, мэтр, — ответила она, садясь за стол.

Сегодняшний урок был посвящён истории. Мэтр Бейл разложил перед Лианной старую карту, начерченную на пожелтевшем пергаменте, и начал рассказывать о Великом Разделе — войне, что случилась пятьсот лет назад между людьми и оборотнями. Его голос, сухой и монотонный, плыл над столом, и Лианна изо всех сил старалась сосредоточиться.

— Именно тогда, — говорил мэтр, водя костлявым пальцем по карте, — был заключён Первый Договор. Люди признали право оборотней на северные земли, а те в свою очередь обязались не переходить границу. Но, как вы понимаете, договоры заключают, чтобы их нарушать.

— А кто нарушил первым? — спросила Лианна.

Мэтр Бейл помолчал, поглаживая бороду.

— Спорный вопрос, — ответил он наконец. — Оборотни утверждают, что люди. Люди — что оборотни. Истина же, как всегда, лежит где-то посередине. Или, что вернее, похоронена под грудой вранья, которую обе стороны нагромоздили за пять веков.

Лианна закусила губу. Она хотела спросить ещё о многом — о том, как живут оборотни сейчас, правда ли, что их новая королева заключила перемирие с людьми, и что стало с теми, кто не успел бежать с северных земель. Но она не решалась. Слишком опасными были эти вопросы. Слишком близко они подходили к тайне, что лежала в подземелье.

Урок продолжался. За историей последовала латынь — мэтр Бейл заставил Лианну переводить отрывок из старинной хроники. Язык давался ей легко: мать когда-то учила её, и слова, казалось, сами ложились на язык. Потом была география — Лианна чертила на восковой табличке контуры Семи Королевств и отмечала реки, горные хребты и главные города.

Когда урок наконец закончился, солнце уже стояло высоко. За окном, над Морем Туманов, кружили чайки.

— На сегодня всё, — сказал мэтр Бейл, собирая пергаменты. — Завтра продолжим с хрониками. И, леди Лианна... — он задержался у двери, — ...будьте осторожны в своих вопросах. Не на все из них есть безопасные ответы.

Он вышел, оставив Лианну одну в классной комнате. Она долго ещё сидела у окна, глядя на море и думая о том, что старый наставник, кажется, знает больше, чем говорит.

После урока Лианна вышла из классной комнаты, чувствуя, как гул в голове от латинских спряжений и географических названий постепенно утихает. Впереди у неё было несколько часов свободы — редкое сокровище в замке, где каждый час был расписан либо уроками, либо обязанностями, либо притворной любезностью перед мачехой. Солнце стояло уже высоко, и сквозь стрельчатые окна восточной галереи лился бледный осенний свет, расчерчивая каменный пол косыми золотыми полосами.

Она нашла Кайла на конюшне — как и ожидала. Он стоял у стойла гнедого мерина, принёсшего утром камень в подкове, и, закатав рукава, орудовал рашпилем, подпиливая копыто. В воздухе пахло сеном, лошадиным потом и кожей — запахи, которые Лианна с детства любила больше, чем благовония в покоях.

— Ты опять за работой, — сказала она, опираясь на деревянную перекладину стойла.

Кайл поднял голову. Соломенная прядь, как всегда, упала ему на глаза, и он смахнул её тыльной стороной ладони, оставив на лбу полоску пыли.

— Леди Лианна. — Он улыбнулся той самой улыбкой — чуть застенчивой, но искренней, — которую она знала с детства. — Мерин захромал, надо было починить до вечера. Твой брат собрался на охоту.

— Седрик вечно куда-то собирается, — пожала плечами Лианна. — Брось пока копыто. Пойдём к скалам.

Кайл на мгновение замер, и Лианна заметила, как дрогнули уголки его губ. Он всегда так делал, когда она предлагала что-то неожиданное, — словно не мог поверить, что она зовёт именно его.

— А уроки? — спросил он.

— Уже закончились. Мэтр Бейл отпустил меня до завтра.

— А леди Изольда?

— Не знает. И не узнает.

Кайл усмехнулся, отложил рашпиль и вытер руки о край рубахи.

— Тогда я твой должник. Дай мне пять минут — умоюсь.

Кайл скрылся в глубине конюшни, где у дальней стены стояла деревянная бадья с водой. Лианна осталась ждать, опершись на перекладину стойла и рассеянно поглаживая гнедого мерина по бархатному носу. Конь всхрапывал и косился на неё тёплым карим глазом, словно тоже хотел на прогулку.

Кайл, сын сэра Олдрика из Окриджа, жил в Вороньем Гнезде уже четвёртый год — с тех пор, как его отец пал в одной из северных кампаний графа. Сэру Олдрику не повезло: он оказался не в том месте не в то время, приняв на себя удар, предназначавшийся самому графу Корвейскому. Старый граф, человек жестокий, но помнивший долги чести, не мог оставить сына погибшего вассала без крова. Так двенадцатилетний Кайл оказался в замке — не слуга, не воспитанник, не паж. Что-то среднее.

Формально он числился оруженосцем, но без рыцаря, которому мог бы прислуживать. Седрик, сделавшийся к тому времени правой рукой отца, невзлюбил мальчишку сразу — возможно, потому что Кайл был всем тем, чем сам Седрик не был: честным, трудолюбивым, не способным на подлость. Брат не гнал его, памятуя о долге перед покойным сэром Олдриком, но и не приближал. Кайлу досталась самая чёрная работа: чистить конюшни, править сбрую, объезжать молодых лошадей. Он ел за одним столом с прислугой, спал в комнате в крыле прислуги, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни насмешки, ни косые взгляды.

Мать Кайла, леди Анна, после гибели мужа ушла в монастырь Святой Агнессы, что стоял на острове у восточного побережья. Она не вынесла горя — или, может быть, просто устала от мира, в котором женщины теряли мужей с той же неизбежностью, с какой осень сменяет лето. Кайл видел её раз в год, когда монастырь открывал ворота для паломников. В эти дни он надевал свою единственную приличную рубаху, садился в лодку и плыл через пролив. Мать гладила его по голове, называла «мой маленький рыцарь» и плакала. Кайл возвращался в замок с тяжёлым сердцем, но никогда не показывал этого.

Их дружба с Лианной началась задолго до всех этих потерь — ещё когда оба были детьми, а леди Элинор была жива. Мать Лианны и леди Анна дружили, и Кайл часто бывал в замке вместе с родителями. Маленькая Лианна, едва научившаяся ходить, таскала его за рукав, требуя играть. Кайл, который был старше на четыре года, сперва отмахивался — какая игра с малышнёй? Но Лианна умела быть настойчивой. Она заставляла его строить замки из песка на пляже, искать сокровища в прибрежных пещерах, слушать её бесконечные пересказы книг, которые ей читала мать. Постепенно Кайл привык. Потом — привязался. А потом уже и не представлял своей жизни без этой странной, тихой девочки, которая смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, скрытое от остальных.

Когда умерла леди Элинор, а следом погиб сэр Олдрик, их общее горе сблизило их ещё сильнее. Они не говорили об этом — дети редко говорят о таких вещах вслух. Но Кайл был рядом, когда Лианна плакала ночами, уткнувшись в материнский плащ. А Лианна была рядом, когда Кайл, сжав зубы, учился жить без отца и без дома. Она никогда не жалела его — она просто была. И этого оказывалось достаточно.

Теперь Кайлу было шестнадцать. Он вытянулся, раздался в плечах, но всё ещё сохранял ту мальчишескую угловатость, которая так шла ему. Девушки из деревни заглядывались на него, когда он проезжал мимо на гнедом мерине, но Кайл этого словно не замечал. Его сердце было занято. Занято той, кто об этом даже не догадывалась.

Он вышел из конюшни, вытирая лицо краем чистой тряпицы. Вода ещё блестела на его висках, а мокрые волосы потемнели и прилипли ко лбу. Он улыбнулся Лианне — чуть смущённо, как всегда, — и кивнул в сторону калитки.

— Идём? Пока твоя мачеха не хватилась.

— Идём, — ответила Лианна.

Они пошли — мимо дозорной башни, мимо оружейной, где звенели молоты, мимо псарни, откуда доносился заливистый лай, — к малой калитке, что вела к тропе.

Лианна знала эту тропу наизусть: каждый камень, каждую выбоину, каждый куст терновника, цепляющегося за подол. Они с Кайлом исходили её вдоль и поперёк ещё детьми, когда мать была жива и в замке ещё звучал смех.

Тропа вилась вниз по скалистому склону, петляя между валунами, поросшими серо-зелёным мхом, и чахлыми соснами, пригнутыми ветром. Ветер дул с моря — свежий, солёный, пропитанный запахом водорослей и чего-то древнего, что Лианна всегда связывала с детством. Чайки кричали над головой, и их крики отражались от скал, множась и рассыпаясь эхом.

Кайл шёл впереди, протягивая ей руку на самых крутых участках. Его ладонь была тёплой и шершавой — ладонь человека, привыкшего к работе. Лианна опиралась на неё, но лишь на мгновение: она знала, что он будет держать её столько, сколько нужно, и от этой мысли становилось спокойно.

Они спустились на песчаный берег, зажатый между двумя скалистыми мысами, и Кайл, не говоря ни слова, стянул с плеч свою потёртую кожаную куртку. Он расстелил её на песке — аккуратно, чтобы не попала галька, — и жестом пригласил Лианну садиться. Песок здесь был мелкий, почти белый, перемешанный с крошевом ракушек, и солнце ещё не успело остудить его после полудня. От куртки пахло кожей, лошадьми и чем-то ещё — тем особым, едва уловимым запахом, который Лианна с детства связывала с Кайлом: запахом свежего ветра, смолы и надёжности.

— Садись, — сказал он. — Твоё платье испачкается.

— Оно и так уже в песке, — улыбнулась Лианна, но послушно опустилась на куртку, подобрав под себя ноги. Кайл сел рядом — не слишком близко, чтобы не смущать, но достаточно, чтобы она чувствовала его плечо.

Море сегодня было спокойным — необычно для осени. Волны накатывали на песок медленно, лениво, оставляя после себя пенную кайму и мокрые отблески, в которых отражалось бледное солнце. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Лианна долго молчала, глядя на горизонт, а потом, сама не зная почему, начала рассказывать.

— Мне сегодня приснился странный сон, — сказала она тихо. — Огромный зал, своды уходили прямо в небо, и там, где должна быть крыша, сияли звёзды. Колонны из живых деревьев, огонь без дыма... И человек. Мужчина. С белыми волосами, как лунный свет. И с голубыми глазами.

Кайл, который до этого рассеянно чертил что-то на песке, замер.

— Белые волосы? — переспросил он, и его голос прозвучал странно, напряжённо. — И голубые глаза?

Лианна повернулась к нему. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в нём изменилось — едва уловимо, как тень облака, пробежавшая по воде. Желваки на скулах дрогнули. Пальцы, державшие щепку, сжались чуть сильнее, чем нужно.

— Ты думаешь, это что-то значит? — спросила она.

Кайл помолчал. Потом медленно, тщательно подбирая слова, ответил:

— Не знаю. Но моя бабушка говорила, что сны — это язык, на котором с нами говорит судьба.

Он отвернулся к морю, и Лианна заметила, как напряглись его плечи. Она знала этот жест — так Кайл делал, когда хотел что-то сказать, но не решался. Она не стала торопить его. Просто сидела рядом, чувствуя, как нагретая солнцем кожа куртки согревает её даже сквозь платье, и ждала. Море накатывало на песок — размеренно, спокойно, словно напоминая, что у каждого разговора есть свой ритм и его не стоит подгонять.

— Не принимай сон близко к сердцу, — сказал Кайл.

— Я не принимаю близко к сердцу, — возразила Лианна, но голос её прозвучал неубедительно.

— Конечно, не принимаешь. — Кайл позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла невесёлой. — Ты просто ходишь сама не своя с самого утра, смотришь в одну точку и не слышишь, что тебе говорят. Я же тебя знаю, Лианна. Ты всегда была такой: если что-то запало в душу — всё, не вытащить.

Она опустила глаза. Он был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось её. И от этого становилось тепло и чуточку грустно одновременно.

— Просто этот сон был... слишком настоящим, — сказала она тихо. — Как будто я правда там была. Как будто этот человек... он знал меня. А я знала его. Но я никогда не видела его раньше.

Ветер трепал волосы Лианны, выбивая прядки из утренней причёски. Море шумело ровно, спокойно, словно напоминая, что всё проходит — и тревога, и страх, и даже жизнь.

— Может, увидишь когда-нибудь, — сказал Кайл задумчиво. — Если судьбе будет угодно.

Он произнёс это так просто, что Лианна не нашлась с ответом. Они сидели на берегу, и молча смотрели на море. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Где-то далеко, у горизонта, темнела полоска тумана — предвестник вечернего шторма.

— Знаешь, — сказала Лианна вдруг, — я рада, что ты здесь. Что ты есть.

Кайл вздрогнул. Она редко говорила такие вещи вслух. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. «Я люблю тебя с тех пор, как мы детьми строили замки из песка. Я люблю тебя каждую минуту каждого дня, и это самая сладкая и самая горькая правда моей жизни». Но он не сказал этого. Не посмел.

— Я всегда здесь, — ответил он просто. — Куда бы ты ни пошла. Что бы ни случилось.

Лианна улыбнулась. Она не поняла. Вернее, поняла, но не так, как ему хотелось бы. Для неё эти слова были просто подтверждением дружбы — крепкой, проверенной годами. Она не знала, что за ними стоит нечто большее. А Кайл не решался ей об этом сказать.

Они ещё долго гуляли вдоль берега. Кайл нашёл на песке обточенный морем кусочек янтаря и протянул ей — маленький, золотистый, с вкраплением доисторической мошки внутри. Солнце просвечивало его насквозь, и камень горел, как застывшая капля мёда.

— На счастье, — сказал он просто.

Лианна сжала янтарь в ладони. Камень был тёплым — то ли от солнца, то ли от рук Кайла.

— Спасибо, — прошептала она. — Я буду хранить его.

Ей хотелось сказать ему что-то важное — может быть, о том, как она ценит его дружбу, как благодарна за то, что он всегда рядом, даже когда весь мир отворачивается. Но слова не шли. Они никогда не шли, когда дело касалось чувств. Поэтому она просто спрятала янтарь в карман платья — рядом с серебряной шпилькой, которую обронила утром, и вдруг вспомнила, что захватила с собой кое-что ещё.

— Ой, — сказала она, запуская руку в тканевую сумку, что висела у неё на плече. Обычно Лианна носила в ней книги и восковые таблички для уроков, но сегодня утром, проходя мимо кухни, она стащила кое-что повкуснее. — Я же совсем забыла. Мы ведь даже не пообедали.

Она извлекла из сумки свёрток, завёрнутый в чистую льняную салфетку, и разложила его прямо на песке, поверх расстеленной куртки. В свёртке обнаружились: два ломтя свежего хлеба с хрустящей корочкой, ещё хранившие тепло печи; горшочек мягкого козьего сыра, приправленного зеленью и чесноком — повариха делала такой по особому рецепту, и Лианна знала, что Кайл его обожает; четыре маленьких яблока, сорванных вчера в саду, — краснобокие, с лёгким винным ароматом; и, наконец, главное сокровище — горсть медовых орехов, завёрнутых отдельно, в промасленную бумагу. Их готовили только по праздникам: грецкие орехи обжаривали в меду до хруста, а потом обваливали в толчёной коре коричного дерева. Лианна стащила их прямо из-под носа у поварихи, пока та отвернулась к очагу.

— Ты просто разбойница, — сказал Кайл, глядя на всё это великолепие. В его глазах плясали смешинки. — Тебя посадят в темницу за воровство.

— Не посадят, — ответила Лианна, разламывая хлеб пополам. — У меня там знакомых нет.

Она и не подозревала, насколько ироничной была эта фраза.

Они ели, сидя бок о бок на расстеленной куртке, и солнце золотило их волосы. Сыр был нежным и чуть острым, хлеб пах дымом печи, а яблоки хрустели так звонко, что чайки на скалах затихали, прислушиваясь. Медовые орехи они съели последними, деля по-братски: один Лианне, один Кайлу, и так до последнего.

— Помнишь, — сказала Лианна, облизывая липкие от мёда пальцы, — как мы в детстве нашли здесь дохлую медузу, и ты хотел принести её в замок?

— Я хотел показать её мэтру Бейлу! — возмутился Кайл. — Для науки!

— Она воняла на весь берег. Ты ещё нёс её на палке, как знамя.

Кайл фыркнул и бросил в неё яблочным огрызком. Она увернулась и запустила в него горстью песка. На мгновение они снова стали детьми — теми, кем были до всех смертей, до всех разлук, до всех тайн, что пока ещё не омрачили их дружбу. Солнце клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона, и Лианна чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплился отголосок ночного сна, и голос незнакомца эхом звучал в её сердце. «Жди».

Когда они возвращались в замок, солнце уже клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона. Тропа петляла вверх, и Кайл снова шёл впереди, протягивая ей руку на крутых участках. Его ладонь была тёплой и надёжной, и Лианна думала о том, как ей повезло. Иметь такого друга. Такого верного, такого настоящего.

Но где-то в глубине души, там, где ещё теплился отголосок ночного сна, она думала и о другом. О белых волосах. О голубых глазах. О голосе, произнёсшем: «Жди». Она не знала, что это значит. Не знала, сбудется ли это когда-нибудь. Но в сердце её поселилось странное, тревожное и сладкое предчувствие — предчувствие того, что её жизнь вот-вот изменится. И она не могла решить, боится она этого или ждёт.