«Кажется, я не представляю свою жизнь без тебя». Слова эти повисли в тёмном коридоре.

В прошлой жизни я провёл сотни переговоров и знал цену каждой паузе. В этой жизни я год смотрел, как эта женщина работает, спорит со мной, вытаскивает моих людей с того света и дважды лечит меня самого. Ответ у меня был готов давно, но я молчал по единственной причине, которой теперь не стало. Я ждал, когда она сама решит.

И дождался.

— Тогда слушай мой ответ, и слушай внимательно, потому что повторять такое я не умею, — я взял её за вторую руку, и обе её ладони целиком оказались в моих. — Ты мне нужна. Не как лекарь — его я нанял бы за жалованье. А как человек. У меня были такие же мысли. Поэтому я это и говорю.

Она смотрела на меня снизу вверх и молчала, глаза у неё делались всё больше.

— Замуж я тебя сейчас звать не стану, — продолжил я, потому что недоговорённые сделки хуже несостоявшихся. — Не оттого, что сомневаюсь. Оттого, что послезавтра я ухожу под землю, а звать женщину замуж накануне такого похода подло. Вернусь, закончу с озером, и тогда поговорим. А пока запомни главное: я тебя выбрал давно, Елизавета Павловна. Ещё в те дни, когда ты числилась беглянкой Озёрова и скрывалась в моём доме и врала о своём прошлом.

— Я не врала… — начала она по привычке, осеклась и вдруг тихо рассмеялась.

Наверх мы поднялись вместе, и у своей двери она обернулась.

— Сева. Про то, что на левой руке… Я всё-таки скажу. После похода.

— После похода, — согласился я. — У нас с тобой теперь много чего назначено на это время. Постарайся не передумать.

* * *

Утром я проснулся до рассвета и первым делом по конторской привычке свёл баланс.

В графе убытков стояли запертый Исток, мёртвые купели, тварь, поглощающая силы под моей землёй, и рана поперёк ладони. В графе прибылей — хоть это и не было записано — мысленно со вчерашнего вечера появилась строка, которая перевешивала всё остальное разом.

Я хмыкнул и закрыл ведомость. Дел это не отменяло и не прибавляло, потому что теперь мне следовало возвращаться из-под земли при любом раскладе.

Подсчёт выходил простой. Камни Архип привезёт завтра к полудню, раньше выступать не с чем. Даниле дан запрет на любую магию. Виктор со Славой отсыпаются после подземелья. Значит, у меня были единственные сутки перед походом, и потратить я их собирался на то, что кормило всё моё баронство.

На санаторий. Потому что вскоре я спущусь под землю, а хозяйство обязано стоять и без меня.

Валерьян материализовался у окна, когда я одевался. Выглядел дед лучше вчерашнего, свечение выровнялось, но сквозь него по-прежнему сильно просвечивал подоконник.

— Ну что, внучок, — начал он голосом, от которого я сразу насторожился. — Поздравлять-то тебя можно? Али рано?

— Подслушивал.

— Я призрак, Сева, мне положено, — дед прошёлся по комнате, не касаясь пола, и сделался донельзя довольным. — А я ведь тебе ещё в первый год говорил: сосредоточься на продолжении рода, одного тебя мало. Вот послушал деда — и дело пошло!

— Ты мне тогда же говорил — лучше бы я эту девку не защищал, — напомнил я. — Слово в слово, дед. Так что заслугу свою дели пополам с собственным ворчанием.

Валерьян завис, поморгал и нашёлся мгновенно, как и всегда.

— Так я тебя проверял! Испытывал, как держишься. Держишься крепко, стало быть, испытание пройдено, — он важно кивнул сам себе. — Род продолжается, кровь живая, а больше старику ничего и не надо.

Спорить с покойником о его прижизненной логике было занятием безнадёжным, и я пошёл вниз завтракать.

На лестнице меня перехватил Пушок.

Рыжий комок взлетел по перилам, обогнал меня, встал на задние лапы на нижнем столбике и распушил хвост до размеров хорошего веника. Чёрные бусины глаз глядели на меня с выражением глубочайшего оскорбления.

— Ну? — раздалось у меня в голове. — И это всё? Вот так вот, значит, да?

— Что именно?

— А то! — Пушок затряс хвостом. — Чей это был браслет, я спрашиваю? Маменькин! А кто подсказал его подарить? Я подсказал! А теперь, значит, у них любовь, а белке даже орехов не насыпали!

Даже из этого он умудряется извлечь пользу.

— Отсыплю в двойном объёме, — пообещал я.

— В тройном! — Пушок сел и обхватил хвост лапами. — И это я ещё по-родственному считаю. И вообще, попрошу учитывать, что без меня бы ничего не было. Так и знай. Вся эта ваша романтика основывается на моей белкиной щедрости.

Он ускакал вверх по перилам раньше, чем я успел ответить, и с площадки донеслось гордое:

— Зоопарк барона Дубровского! Единственный зоопарк в губернии, где белка умнее барона!

Вот ведь чудак… Так и думал, что он нечто подобное выкинет!

* * *

Лиза ждала меня в санатории у стойки в приёмной с тетрадью в руках, и по тому, как она держала её, я понял, что утро у нас будет хлопотным.

При людях мы с ней говорили как всегда, и это тоже было правильно. Что изменилось этой ночью, знали пока двое, если не считать белку и призрака.

— Докладываю, — начала она без предисловий. — Восемь тяжёлых. Из них у троих состояние ухудшилось за последнюю неделю, и достаточно быстро. Всеволод, я такого отката не видела никогда. Люди, которых вода лечила месяцами, теряют здоровье за считанные дни. Будто болезнь всё это время стояла за дверью и ждала, когда отопрут.

— Так и было. Вода не лечила их до конца, а держала в норме. Мы с тобой работали насосом при Истоке, Елизавета. Заслуги нашей лекарской тут немного. Большую часть делала за нас вода.

— Спасибо на добром слове, — сухо ответила Лиза, но по глазам я видел, что мысль она поймала и уже обдумывает. — Дальше. Отвары держат лёгких и средних, тут запас есть, отец с Варварой заготовили на два месяца вперёд. Гордей Лукич без купели встал, древесина из руки выходить перестала, но и обратно пока не идёт, я слежу дважды в день. А вот это самое неприятное.

Она открыла тетрадь на заложенной странице.

— Сыпь. У троих, в разных корпусах. Мелкая, звёздочками, на сгибах. Я бы не всполошилась, мало ли что, да только больные эти между собой никак не связаны. Разные палаты, разные хвори, за одним столом не сидят.

— Заразное?

— Похоже на то. Но откуда? Понять не могу. Приёмный осмотр у нас строже губернского, я заразных не пропускала ни одного за весь год.

— Покажешь после обхода, — решил я. — Сначала общий обход. И позови близнецов, пусть ходят с нами и слушают.

К полудню сыпных было одиннадцать.

Мы шли по корпусам, и в каждом Варвара и Вениамин добавляли к списку по фамилии, и к концу обхода тетрадь Лизы распухла закладками. Сыпь была одинаковая у всех. Мелкие бледные звёздочки по сгибам локтей и под коленями, от лимфатических узлов веером, и у двоих ослабших уже прибавился жар с бормотанием. А у старухи Феклисты, лежавшей в дальней палате с водянкой, я увидел то, от чего остановился.

В палате было темно, ставни прикрыли от полуденного солнца. И звёздочки на её руках светились. Слабо, зеленовато, как грибы в ночном лесу.

— Этого в травниках нет, — тихо сказала Варвара у меня за спиной. Она единственная не выглядела растерянной. Скорее уж сама сияла азартом. — Я всё читала. Сыпей звёздчатых полно, а светящихся — нет ни одной. Хотя погодите… В самом старом, в дедовском, была картинка. Искряница. Только там написано, что хворь эта давняя и её лет сто как не видели.

— Значит, увидели. Собери мне к вечеру всё, что в том травнике написано, до последней строки.

Дальше я сделал то, что делал в прошлой жизни, когда у компании внезапно брались убытки из ниоткуда. Я перестал смотреть на них и стал искать, что у них общего.

Мы сели с Лизой в аптечной комнате, разложили одиннадцать листов и стали сравнивать. Возраст разный, хвори разные, корпуса и столы тоже разные. Вода питьевая из одного колодца, но из него пьёт весь санаторий, а сыпных одиннадцать. Сиделки разные. Постельное бельё стирается в одной прачечной, однако у пятерых своё, домашнее.

— Ничего общего, — сказала Лиза с досадой.

— Есть общее. Просто мы его не видим, потому что оно было общим у всех, — я взял чистый лист. — Давай с другого конца. Не что у них общего сейчас, а что у них было общим раньше. Неделю назад.

Лиза подняла на меня глаза, и я увидел, как до неё доходит.

— Купальни.

— Именно. Все одиннадцать окунались, я проверю по твоим записям, но уверен уже сейчас. Болезнь не пришла к нам на прошлой неделе, Лиза. Она жила здесь давно. Вода Истока гасила её при каждом погружении у всех разом, в самом зачатке, и потому её не видел никто, включая нас с тобой. Мы заперли воду, и через неделю всё, что она подавляла, вышло наружу. Откат у тяжёлых и сыпь у этих одиннадцати — это не две беды, а одна.

— Тогда где-то есть первый, — медленно проговорила Лиза. — Тот, кто её принёс. Он ходил в купальни вместе со всеми, вода гасила заразу и в нём тоже, и он сам не знает, что болен.

Девушка уже листала журнал купаний, водя рукой по колонкам, и палец её остановился на одной строке. Мы посмотрели на неё одновременно, и я прикрыл глаза, потому что понял всё раньше, чем прочитал фамилию.

Кто у нас единственный сидит в купальне не курсами, а месяцами. Кто мотался по всей губернии и мог подцепить что угодно и где угодно. К кому в палату приходят посидеть со всего санатория, потому что человек он весёлый и рассказчик знатный.

— Гордей Лукич, — сказала Лиза.

— Гордей Лукич, — подтвердил я. — Сколько мы ему лечили руку, Елизавета? И всё это время не понимали, что заодно лечим весь санаторий от того, что он принёс. Вот она — правда. Что думаешь?

— Считаю, что вода была слишком хорошим лекарем, — ответила она без улыбки. — Теперь ясно, что из-за действия воды все лекари — и мы в том числе — разучились искать скрытые болезни. Больше такого не допустим.

Оставался вопрос, который в прошлой жизни задал бы любой совет директоров.

Почему сейчас?

Гордей живёт у нас давно, даже на время перестройки мы переселяли его в гостевые комнаты поместья. А купальни заперлись неделю назад, а сыпь высыпала за три дня по всем корпусам разом. Ответ мы с Лизой нашли сразу же. Пока вода действовала, она гасила заразу везде, где та поднимала голову, и в самом Гордее тоже.

Хворь не умирала, она пряталась, и каждый день купаний осаждал её. Мы убрали воду — и началось. Оттого все разом и заболели. Оттого и в разных корпусах. Болезнь не расходилась на этой неделе, она разошлась давно, просто теперь ей позволили набраться сил.

Гордею я сказал всё сам и прямо. Он выслушал меня, посмотрел на свою одеревеневшую руку, потом на здоровую, на которой из-под рукава выглядывали те же бледные звёздочки, и хмыкнул.

— Вот ведь я гостинец привёз, барин! Всю жизнь торговал, а такого товара ещё не развозил, — он помолчал и добавил уже серьёзно. — Вы меня в отдельный угол посадите от людей подальше. И скажите честно: чем это лечится?

— Пока не знаю. К вечеру скажу точнее. А сядете вы не в угол, а в новую пристройку — её к ночи достроят.

— Кто ж это к ночи пристройку строит?

— Дом и строит, — сказал я. — Он у меня живой, знаете ведь. Успели тут всякого навидаться.

Теперь требовалось место, где можно содержать инфекционных больных. Об этом мы изначально даже не думали, потому что в санатории инфекционным в принципе делать нечего.

Пристройкой я решил заняться сразу после обеда.

Встал у восточной стены санатория, положил ладонь на тёплый камень, оплетённый корнями, и объяснил, что мне нужно. Одиннадцать коек, отдельный вход, стены поплотнее и окна на солнечную сторону. Здание отозвалось с готовностью, по стене прошла медленная волна, и корни начали перестраиваться у меня на глазах, неторопливо, как перестраивается всё живое. К ночи обещало быть готовым.

Изолятор решал вопрос с заражёнными. Всем остальным я занялся по списку.

Первым пунктом в нём стояла соляная пещера.

Из всего моего лечебного хозяйства она одна не зависела от Истока никак. Соль, тёплый плотный воздух, галотерапия, как называл это профессор Гладышев.

Лёгочным она помогала и раньше, а теперь становилась главным инструментом, и заодно я собирался проверить одну мысль. Солёный воздух сушит. А всё худое, что завелось в моих краях за последний месяц, от воды и сохнет.

К пещере мы пошли с Варварой, и по дороге она успела изложить мне четыре идеи, поспорить сама с собой по двум из них и наступить в лужу.

— Смотрите, что выходит, — зачастила она, загибая пальцы. — Скамья на десять человек. Лёгочных у нас двадцать три. Значит, две смены, утро и день, по часу с четвертью. Слабых носить, носилки есть четыре пары. После пещеры тёплое питьё, у меня отвар с мать-и-мачехой заготовлен. И сыпных туда же третьей сменой, вечером, отдельно ото всех! Соль подсушит, я почти уверена, у Феклисты за ночь три звёздочки побледнели, я проверяла, а она у окна лежит, где сквозняк сухой!

— Стой, — сказал я, и она остановилась на полуслове. — Мысль про сыпных дельная, испытаем сегодня же на троих, не больше. Остальное утверждаю с одной поправкой. Расписание смен составишь не ты.

— Почему? — Варвара вспыхнула мгновенно.

— Потому что ты сейчас ведёшь травяную часть, сыпь и пещеру разом, и через два дня свалишься, а лекарей у меня и так мало. Расписание составит Сухомлин, это его ремесло. Твоё дело сказать ему, кого и когда. Учись раздавать работу, Варвара. Тот, кто всё делает сам, делает вполовину меньше, чем мог бы.

Она попыталась поспорить, но в итоге не нашлась и засопела, что означало согласие.

С её братом Вениамином вышло сложнее — ровно так, как я ожидал.

Гальваническую я велел развернуть ещё утром. Рекомендацию Гладышев оставил давно, при отъезде, среди прочих. Гальванизация при подагре и ревматизме, писал он, — метод в столицах отработанный.

А электричество у нас проведено, грех не пользоваться. Аппарат с недавних пор уже стоит, и заведовать им сам напросился Вениамин, у которого при виде любого прибора загорались глаза.

Когда я зашёл в процедурную, на кушетке лежал отставной чиновник Аполлинарий Саввич, ревматик со стажем, а Вениамин стоял над регулятором, и по лицу его я всё понял раньше, чем посмотрел на шкалу.

— Ну и как ощущения? — спрашивал он пациента с надеждой.

— Дык… покалывает, — неуверенно отвечал Аполлинарий Саввич.

— А сильнее если?

Рука его легла на регулятор, и тут я его остановил.

— Погоди.

Вениамин застыл. Я подошёл, глянул на шкалу и молча отвёл ползунок на треть назад — туда, где ему было положено стоять по прописи Гладышева, которая лежала здесь же, на столике, прижатая склянкой.

— Выйдем.

В коридоре он начал оправдываться раньше, чем я открыл рот.

— Всеволод Сергеевич, я по таблице смотрел, там запас двойной, я думал, если чуть прибавить, то и подействует быстрее…

— Ты думал, что быстрее — значит лучше, — сказал я. — Теперь слушай, что скажу я, и запиши в свою тетрадь, потому что это будет ответ на вопрос, который ты ещё не задал. У меня есть егерь, ты его знаешь, Данила. Самый сильный маг в этом доме после меня. Знаешь, чему я учил его дольше всего? Не бить, Вениамин Аркадьевич, потому что сила без выдержки — это не сила, а увечье, которое ждёт своего часа. С током то же самое. Медленно — это не отсутствие лечения. Это и есть лечение. Быстро человека можно только покалечить, для этого таланта не надо.

Вениамин смотрел в пол.

— Аполлинарию Саввичу назначено двенадцать сеансов, — закончил я. — Проведёшь все двенадцать на малой силе, по прописи, день в день. И на двенадцатый день сам придёшь ко мне и расскажешь, что увидел. Вот тогда и поговорим про «быстрее».

— Понял, — выговорил он. И, помявшись, всё-таки спросил. — А записать можно будет? Наблюдения по дням?

Вот за это я его и терпел.

— Нужно, — сказал я.

Ух… В который раз убеждаюсь: знания лекаря во мне часто пригождаются. В такие моменты даже не хочется изгонять Вельского из себя!

* * *

Сухомлина я нашёл в малом зале, где он репетировал на укулеле нечто бодрое, и следующий час мы с ним перестраивали санаторий.

Задача стояла простая, но скверная. Слух о том, что знаменитые купели барона Дубровского стоят сухими, уже пошёл: двое платных постояльцев съехали вчера, и ещё четверо уже задавали вопросы. Врать я запретил сразу. В этой ситуации санаторий мой никого обманывать не должен — здесь надо действовать быстро и без утайки. Иначе мы потеряем всех.

Это против моих принципов.

— Говорим так, — диктовал я, а Сухомлин записывал, поблёскивая пенсне. — Водолечение приостановлено по причинам, которые находятся в ведении хозяина. Взамен вводится сухая программа. Соляная пещера по сменам. Гальванизация по назначению. Гимнастика и растирания дважды в день, как прописывал профессор Гладышев. Кумысное питьё для лёгочных, договор со степняками у нас уже есть. Вечера ваши переводим с двух в неделю на четыре. И ещё, Сухомлин, прошу вас. Давайте хоть один вечер без Пушкина. Люди устали слушать одного и того же поэта.

— Пушкин, барон, лечит лучше кумыса, — с достоинством ответил Сухомлин, но записал. — А что говорить тем, кто пожелает съехать?

— Тем, кто пожелает съехать, деньги возвращаем без единого слова и без кислых лиц, провожаем с почётом. Тем, кто останется, продлеваем срок на треть за наш счёт. И отдельно, для корпусов, вот что, — я подвинул к нему лист. — Деление по лентам. Сыпные с зелёной лентой на двери, к ним ходят только Варвара и я. Тяжёлые — с красной. Прочим движение свободное. Не карантин, а порядок, и слово «карантин» в этом доме не произносит никто, включая вас. А то было уже за вами замечено. Иногда вечером после третьей рюмки начинаете разбалтывать всякое.

— Обижаете, барон. После третьей я произношу исключительно Пушкина! — хохотнул Сухомлин.

К вечеру санаторий работал по новому расписанию — к моему удивлению, живее прежнего.

Перед предстоящей схваткой я решил наладить при своём дворе особый порядок.

И это, как мне показалось, хорошо окупится.

* * *

Егора Клюева я оставил напоследок, потому что случай его был из всех самый тёмный.

Рыбак из Васильевки лежал в дальней палате. Раны на голени затянулись давно, тело работало исправно, а сам он не просыпался. Жизнь в нём стояла на самом дне и подниматься не желала, и вода, пока она была, отзывалась в нём вполсилы, будто лилась в треснувший кувшин.

Из него тогда пили, как сказала Лиза, но не допили, и с тех пор точнее его состояние не описал никто.

Теперь воды не было вовсе, и за неделю Егор осел ещё глубже. Пульс редкий, дыхание через раз. Ещё неделя в таком темпе — и здоровое тело просто забудет, зачем дышит.

Я стоял над ним и думал о том, до чего додумался утром у постели Гордея. Вода — не единственное живое на моей земле. Просто самое удобное. А я друид, и растущего у меня больше, чем воды.

— Лиза, мне нужен мох. Тот, сфагнум, с северного склона, свежий, десять корзин. Трава любая живая, какая осталась под снегом у тёплого ключа. И две простыни.

Она не спросила зачем. Вместо этого сразу приступила к работе.

Через час Егор Клюев лежал в коконе из живого мха и зимней травы от подбородка до пят, и в палате пахло весной, что невозможно в ноябре. Я сел рядом, положил ладони на мох и начал делать то, что делаю каждый день с лесом.

Кормить растущее.

Сила шла из меня во мох, он наливался, зеленел, тянулся, а дальше происходило то, ради чего всё и затевалось. Живое, когда его переполняет, делится с тем, что рядом. Таковы законы природы.

Мох и трава отдавали Егору силу, тепло сочилось в него со всех сторон сразу.

Купель из зелени вместо купели из воды. Лиза стояла по другую сторону и держала пальцы на его запястье, отсчитывая вслух каждые четверть часа, и по её счёту я регулировал силу.

Сорок два. Сорок шесть. Пятьдесят один.

Пульс поднимался со дна медленно, нехотя, и на каждом десятке лекарка называла цифру чуть громче.

Работа была вдвое тяжелее водяной, и через час я взмок, как после дуэли у Истока. Вода делала это сама, ей достаточно было открыть кран. Здесь краном был я, и закрывать его было нельзя.

На исходе второго часа Егор Клюев открыл глаза.

Смотрел он в потолок долго, минуты две, возвращаясь откуда-то издалека, потом повернул голову и увидел меня.

— Барин… — голос был хриплый, как у брата. — А братец мой живой?

— Живой, конечно. Здоров, при лодке, у твоей лавки все эти недели сидел. Ты в моём санатории, Егор. С возвращением.

Он прикрыл глаза и выдохнул. С облегчением.

А потом он рассказал, что с ним приключилось. Эту историю я знал, но ещё не слышал его рассказа.

— Оно меня не топило, барин, — говорил Егор медленно, собирая слова. — Я это точно помню, потому что приготовился тонуть. Оно меня тянуло. Ровно так, без рывков, и не вниз тянуло. А вдоль, против воды. Вверх по реке, барин. Я ещё подумал, куда ж это меня, там же мель через версту… А потом Никитка за ворот ухватил, и оно… Оно не сразу отпустило. Будто пыталось понять, насколько я его тёмному делу нужен.

Вот как… Их не топят.

Доставляют.

Тварям было велено не убивать добычу, а нести её живой вверх по течению, к озеру, к хозяину. Всё, что пропало на моей реке за месяц, следовало искать не на дне.

Перед ужином я собрал короткий вечерний доклад, по-хозяйски, на четверть часа. Пристройка стояла под крышей, и корни доплетали ей крыльцо. Гордея переселили первым, и он уже успел выпросить у Степана лампу поярче, потому что читать в потёмках был не намерен.

Трое сыпных отсидели вечернюю смену в соляной пещере, и у всех троих звёздочки побледнели. Варвара сияла так, будто вылечила целую губернию. Вениамин сдал мне лист наблюдений за первый сеанс, исписанный с обеих сторон. Грач доложил, что старший из наёмников на обет согласен и цену назвал хорошую.

Хозяйство стояло. Можно было отправляться в путь.

* * *

Вечером мы сидели с Лизой в аптечной комнате, и это был первый спокойный час за весь день.

Она разливала по склянкам отвары, приготовленные на завтра, я подписывал ярлыки под её диктовку, и работа эта, простая и парная, нравилась мне сейчас больше любой другой. Пушок спал на подоконнике, свернувшись вокруг выданной тройной горки орехов, которую так и не осилил. Валерьян пробубнил из угла про род и кровь и растворился по своим призрачным делам.

— Одиннадцать сыпных, восемь тяжёлых, один очнувшийся, — подытожила Лиза, затягивая тесёмку на мешочке точь-в-точь отцовским движением. — И пристройка к ночи. Неплохо для одного дня без воды, Всеволод.

— Для первого дня без воды, — поправил я. — Дальше будет легче. Мы теперь знаем, как лечить без воды.

— Мы теперь знаем, как без неё жить, — сказала Лиза тихо и посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё, что не положено произносить при даже спящем Пушке.

Я отложил перо.

И в этот момент оконная рама скрипнула.

Ярина сидела на подоконнике, как и всегда, невесть как разместившись между рамой и спящей белкой, и с неё капало. Снаружи шёл первый ноябрьский дождь со снегом.

— Не помешала? — спросила она.

Лиза выпрямилась над склянками. Эти двое уже научились находиться в одной комнате, но помещение всякий раз делалось тесным.

— Поздно ходишь, — сказал я.

— По делу хожу, — Ярина спрыгнула с подоконника, и капли с её волос до пола не долетели, растворились где-то по дороге. — Завтра твои камни привезут, послезавтра ты под землю. Я пришла сказать, что пойду с вами до входа. Дальше сам, а до входа доведу и послежу сверху, с Тишью на пару. Это первое.

— Принято. А второе?

Ярина посмотрела на Лизу. Долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на меня, и в зелёных глазах её стояло что-то, чего я не мог прочесть, хоть и привык читать всех.

— А второе — вот какое, Дубровский. Ты ей материнский браслет подарил. Серебряный, с листьями. Красивый, — она говорила ровно, бесстрастно, и от этого спокойствия в комнате сделалось тихо. — Только ты, когда дарил, сам-то в него хоть раз заглянул? Послушал, что там?

— Ярина, — попыталась перебить её Лиза, но ничего не вышло.

— А она заглянула, — продолжала друидка, не поворачивая головы. — У неё ведь слух, у твоей целительницы, редкий слух, металл ей живое рассказывает. Она послушала и с тех пор носит не снимая, и рукавом прикрывает, и молчит который месяц. Я-то думала, ты знаешь и оба молчите. А ты, выходит, не понял ничего.

— К чему ты клонишь? — нахмурился я.

— Спроси её, Дубровский, — проговорила Ярина, — что она в нём услышала. А потом уже иди под свою землю. Чувствую, ответ тебе не понравится.

И Ярина удовлетворённо оскалилась. Будто только и ждала, чтобы поставить эту тему между мной и Елизаветой.