Ярина стояла посреди комнаты, уходить не собиралась, и с волос её больше не капало. Лиза выпрямилась над склянками, взялась пальцами за край стола, и по побелевшим костяшкам я понял, что лёгким этот разговор уже не будет.

Мог бы я сейчас не давить, разумеется. Отложить всё до возвращения из-под земли и развести обеих по комнатам. Только вот скрытности в собственном доме я не переношу ещё с прошлой жизни, а здесь, судя по лицам обеих женщин, от меня прятали что-то по-настоящему важное.

— Лиза, что ты скрываешь? — спросил я. — Скажи прямо. Моё отношение от твоего ответа не изменится, каким бы он ни был.

Она молчала, и я невольно вспомнил вчерашний тёмный коридор с признанием. Только теперь пальцы её мяли тесёмку фартука, и склянки по столу девушка передвигала безо всякого порядка.

Наконец Лиза выдохнула и заговорила, глядя куда-то мимо меня.

— В браслете живёт благословение Ладены, — сказала она тихо. — Я слышу его с первого дня. Металл поёт, Сева. Тонко, тепло, на одной ноте, и звук этот никогда не обрывается. Такие браслеты богиня давала истинным парам. Их всегда два, из одного слитка. Где-то должен быть второй.

Видимо, это она и хотела рассказать после возвращения. Но из-за заявления Ярины пришлось раньше.

— И что будет, когда найдётся второй?

— Если оба браслета окажутся на паре одновременно и оба защёлкнутся сами, союз будет признан богиней. Это истинная любовь, Сева. Таким Ладена благоволит до конца дней.

Я выдохнул. К такому меня прошлая жизнь не готовила. Как и к тому, что я окажусь тут между двумя девушками.

— Защёлкнутся сами? — вскинул я бровь.

— Застёжку на освящённом браслете закрывает не рука, — Лиза коснулась левого запястья через рукав.

— И что ты слышишь в нём?

— Слышу и чувствую дом, — просто ответила она. — Тепло, хлеб, детский смех где-то в глубине. Металл поёт про то, чего ещё нет, Сева. Про то, что обещано.

— Почему ты молчала? — спросил я уже мягче.

— Потому что сказать об этом самой… — она подбирала слова, глядя на склянки. — Браслет закрылся на мне сам, Сева. По храмовым правилам это означает, что я объявлена первой носительницей. А если первая носительница сама рассказывает тому, кто подарил ей браслет, о его благословении… Это всё равно что самой назваться невестой. Раньше, чем позвали замуж.

— И ты хранила молчание месяцами.

— Хранила, — она подняла глаза. — А вчера ты сказал, что выбрал меня. И молчание моё стало другим.

Ярина у окна усмехнулась, и я повернулся к ней.

— Так. Кажется, я всё понял, — сказал я, выпрямляясь. — Ярина. Понимаю, тебя до сих пор бесит, что у нас с тобой ничего не сложилось.

— Не сложилось у нас ровно с того момента, когда ты отдал ей браслет, — ровно ответила друидка. — Я тогда решила, что ты отдаёшь его в знак помолвки: по старым обычаям так и выходит. А после ничего не происходило. Месяц шёл за месяцем, ты молчал, она молчала, и я заподозрила неладное.

— У нас с Яриной состоялся неприятный разговор, — призналась Лиза. Смотрела она мне в глаза, и давалось ей это с видимым трудом. — Она велела мне признаться тебе. Раз ты, судя по всему, сам не знал истины.

— И ты призналась, — подхватила Ярина. — Да не во всём. Потому я и пришла напомнить.

Я скрестил руки на груди и обвёл взглядом обеих девушек.

— Вы обе поступили подло, — сказал я. — Одна молчала о предназначении подарка, зная при этом, что я не понимаю, что дарю. Вторая устроила настоящий шантаж. А теперь слушайте меня внимательно.

— Дубровский… — начала Ярина.

Я повысил голос, и склянки на полке отозвались тонким звоном.

— Слушайте внимательно, я сказал. Как только мы с Яриной вернёмся из-под земли, вы обе обязаны подружиться. Мне безразлично, как именно вы этого добьётесь. Хоть вместе травами займитесь, хоть чаю выпейте, хоть косы друг другу заплетите. Но если между вами промелькнёт ещё хоть одна искра, мне придётся…

Ух, не хотелось идти на крайние меры. Но ситуация обязывает. Иначе они будут и дальше подставлять друг друга.

— Договаривай, — сказала Ярина.

— Сделать так, чтобы вы больше не пересекались. Никогда и нигде. Это значит, Ярина, что ты перестанешь пересекаться со мной. А ты, Лиза, перестанешь пересекаться с ней и потеряешь консультации по магическим травам.

— У меня есть Варвара, — ответила Лиза и сама же отвела взгляд.

— Мы обе знаем, что до меня ей расти и расти, — ответила за меня Ярина, и в кои-то веки я был с ней полностью согласен.

— Вот именно, — кивнул я. — И ещё одно. В санатории лежат больные люди, и лечит их дружная лекарская часть. Дружная, — подчеркнул я последнее слово. — Вы меня поняли?

Ответом мне стало молчание.

Я повторил вопрос громче, и Лиза вздрогнула, а Ярина широко распахнула глаза. Кричать при этом даже не собирался: этим тоном я в прошлой жизни заканчивал совещания, на которых стороны отказывались договариваться по-хорошему.

— Поняли, — ответили обе разом и тут же переглянулись.

Начало положено: ничто так не сближает двух гордых женщин, единодушно решивших, что барон переборщил.

На подоконнике зашевелился разбуженный моим голосом Пушок. Он поднял голову над недоеденной ореховой горкой, обвёл комнату мутным со сна взглядом и высказался у меня в голове:

— Ор стоит, спать невозможно. Кого женим, кого хороним?

— Никого. Спи давай.

— Вот всегда так. Самое интересное в этом доме происходит, пока белка спит.

Он свернулся обратно вокруг орехов, и хвост накрыл его с головой.

Ярина шагнула на подоконник мимо спящей белки, задержалась и обернулась.

— Дружить, значит, — проговорила она, пробуя слово на язык. — Ладно, Дубровский. Нам ещё вернуться надо. Оттуда, куда собрались.

Окно закрылось за ней само собой, и мы с Лизой остались среди склянок вдвоём. Она открыла было рот, и я поднял ладонь раньше первого слова.

— После похода, — сказал я. — У нас с тобой на потом уже столько разговоров, что впору составлять расписание.

Она тихо рассмеялась, и на этом наш длинный вечер закончился. Почти закончился: спать я в ту ночь так и не лёг.

Лизу я проводил в её комнату поместья — аптекарская была в санатории, это не наш домашний подвал. Сам же после этого вернулся в библиотеку, зажёг лампу и позвал в пустоту:

— Дед, покажись. Я знаю, что ты здесь. Запах перегара у тебя и после смерти не выветривается.

Воздух у холодного камина сгустился, и Валерьян проявился.

— Ох, какой голос у тебя недовольный, — заметил он вместо приветствия. — Сразу видно: человек не пьёт.

— Ты знал про браслет? Про то, что в нём сидит благословение Ладены?

— Конечно знал, — фыркнул старик. — Я же и явился к твоему отцу и посоветовал эти браслеты в храмовом комплексе заказать. Не хотелось мне… — он осёкся на половине фразы и сделал вид, что разглядывает потолок.

— Договаривай, раз начал, — велел я.

— Ладно, ладно. Раз уж сам полез в семейные тайны, так и быть, — Валерьян поёрзал в кресле. — Теперь это твоя кровь, имеешь право. Сомневался я, что мамка твоя по любви за этого бездаря выйдет. Думал, денег хочет. Земель. Вот и решил проверить через храм: благословение Ладены на корысти не защёлкивается. Послал его в губернский храм. Жрец там с него три шкуры содрал и ещё деньги вперёд потребовал: богиня, мол, корысти не любит, а задаток очень даже уважает.

— И что, как прошла проверка?

— Проверил я. Любовь там была, — дед помолчал и почесал бороду. — Ну и жажда наживы тоже была, чего уж теперь. Правда, из-за отца твоего в итоге ничего не сложилось. Не стал он её в жёны брать. Всё-таки передумал связываться с крестьянкой. Потому ты бастардом и уродился. А точнее, не ты, а твой предшественник. Ну, теперь уже это не важно… Так что знай, внучок: одно другое не отменяет. Живут они в человеке рядышком и не ссорятся.

— Отец знал о проверке?

— Узнал потом, — Валерьян отвёл глаза. — Осерчал крепко, и после этого стал меня игнорировать. Браслеты ведь на всю жизнь — богиня их не даст снять, покуда любовь жила. Ну, так говорят.

Я опустился в кресло напротив и задал главный вопрос:

— Где второй браслет? Раз для благословения нужны оба.

Вот на этом вопросе моего предка и перекосило. Свечение его пошло рябью, а по библиотеке поплыл перегар такой густоты, что лампу я на всякий случай отодвинул подальше. Сильные чувства у Валерьяна всегда пахли одинаково.

— А тебе зачем? — забегал он глазами. — Живите себе и живите. Девка хорошая, я уже смирился. Зачем ещё богиню сюда впутывать?

— Дед.

— Ну что ты всё «дед, дед»! — он взвился из кресла и прошёл насквозь через стол. — Не лезь ты в это, Сева, вот тебе мой совет. Носит она браслет, и пусть носит. Красиво, серебро, листики. На этом всё!

Кружил он по библиотеке ещё с минуту, бормотал под нос и в запале проговорился сам, того даже не заметив:

— И вообще, где ты его искать собрался, второй этот? С отцом твоим он похоронен, вот где! Надеть-то его он не надел, но… Когда перед смертью тебе всё завещал, тогда, видать, и вспомнил про него. Велел, чтобы с ним его захоронили. Я сам видел, как он его под конец жизни своей уже надел.

В библиотеке стало тихо. Валерьян сообразил, что сболтнул лишнего, и с досадой махнул рукой.

— Всё, забудь. Не было этого разговора. Ступай спать, тебе под землю скоро, — сказал он.

Спать я, разумеется, не пошёл и направился к стеллажам. Книг о богах в родовой библиотеке было вдоволь: Дубровские относились к Тотемной неделе куда серьёзнее моего.

— Не читай, — потребовал дед у меня из-за плеча. — Кому говорю! Сева! Не буди ты это дело, лежит оно себе и лежит!

Перегар в комнате сгустился до самой настоящей рези в глазах. Я снял с полки первый том и раскрыл оглавление.

Дом спал, и шелест страниц разносился до самой лестницы. Валерьян ходил за мной вдоль полок и страдал вполголоса, перечисляя упрямцев рода, до которых мне по части упёртости ещё расти и расти.

За два часа через мои руки прошли десятка два книг. Житие богов сменялось сборниками обрядов, и толку в них не находилось ни на грош: про Ладену везде писали одно и то же, про мирящихся врагов и женящихся упрямцев.

Нужное отыскалось в толстом общем томе по благословениям и оберегам, зачитанном до дыр. Парным браслетам в нём отводилась целая отдельная глава.

Ценность браслета определяло одно лишь освящение богиней в храме, и делали их из любого металла: серебро шло богатым, олово доставалось бедным. Дальше правило излагалось прямо, безо всяких околичностей.

Тот, на ком защёлкнулся первый браслет, обязан отыскать того, на ком защёлкнется второй. До той поры удачи носителю не видать ни в делах, ни в дороге. Зато после встречи Ладена благоволит обоим до конца их дней.

Ниже было сказано, что браслеты держались в ходу три века подряд, потом храмы перестали их освящать. Причина называлась одна: любовь слишком часто оказывалась неправедной, и первые носители десятилетиями ходили по земле без всякого счастья, так и не отыскав вторую половину.

— Я же говорил тебе: не читай, — глухо донеслось из угла.

Я закрыл том и посмотрел на деда. Просвечивал он сильнее обычного, и каминная решётка виднелась сквозь него целиком.

— Теперь объясняй по-человечески. Чего ты так испугался?

— Того и испугался, что ты умный слишком, — огрызнулся Валерьян и ткнул пальцем в сторону книги. — Ты ведь понял уже, да? Эта штука работает в обе стороны, Сева. Защёлкнутся оба, признает вас богиня — и всё, навек. А теперь прикинь: помрёт твоя лекарка, не приведи Житень, от хвори или от чужого ножа. Что тогда? А тогда ты до конца дней один куковать будешь, и второй жены тебе Ладена уже не даст. На тебе род и закончится. Я тут для того и болтаюсь, чтобы род продолжался, а ты его на одной девке замыкаешь!

— Эта «девка» дважды вытаскивала меня с того света.

— Да помню я! — дед разом сник, и свечение его угасло. — Помню, Сева. Хорошая она, спору нет. Потому мне и тошно.

Я поднялся и вернул книгу на полку.

— Где похоронен отец?

— Ты что удумал⁈ — Валерьян вспылил. — Могилу родную осквернять? Не позволю!

— Никто ничего осквернять не собирается. Мне хватит одного корешка, чтобы достать браслет. В книге написано: после смерти носителя застёжка открывается сама.

— Глубоко он лежит, — буркнул дед.

— Мои корни тоже заходят глубоко.

* * *

Семейное кладбище Дубровских пряталось в получасе ходьбы от поместья, на тихой поляне за старым ельником. Сюда я не выбирался ни разу и по дороге пообещал себе бывать здесь чаще: для человека с моей историей долг перед этим родом выходил длиннее прочих.

Утро выдалось серое, с изморосью, и Валерьян всю дорогу молчал. Плыл он в шаге позади сквозь кусты и стволы и на все вопросы отвечал односложно.

Пушок нагнал нас на опушке, взлетел мне на плечо и первым делом потребовал рассказать, чем всё кончилось. Выслушал меня молча, что случалось с ним нечасто, а в конце заявил:

— Значит, так. Записываем в белкины заслуги: сосватал барона не абы с кем, а с благословением самой богини. Маменькин браслет кто подсказал подарить? Я подсказал. Стало быть, богиня теперь мне обязана лично. Придёшь домой, пересчитаешь орехи по новому курсу.

Этого он наверняка у меня же и набрался!

— С богиней сам торгуйся.

— И поторгуюсь! У неё, небось, и орехи святые. Освящённые, с золотой скорлупой.

Поляна открылась разом, без резкого перехода от чащи к простору. Два ряда серых камней стояли в пожухлой траве, и мох съел на них почти все надписи. Лес держал над этим местом чистое небо: ни одна ветка не нависла над камнями, хотя ельник обступил поляну вплотную.

Пушок притих, съехал с плеча ко мне за пазуху и до конца дела так и не высунулся. Даже у него хватало понимания, где заканчиваются шутки.

— Ну? — спросил я. — Который?

Валерьян помялся, покачался в воздухе и нехотя поплыл к дальнему краю. Завис он над крайним камнем во втором ряду и ткнул пальцем вниз.

— Здесь.

Я опустился на колено, положил ладонь на влажный дёрн и потянулся вниз по корню ближайшей ели. Корень пошёл охотно, и на глубине нашлось захоронение. Только вот лежало в нём совсем не то.

В этой земле покоился древний прах, истлевший до самого дна, старше моего деда самое малое на век. Серебра внизу не было: ни у костей, ни в земле вокруг чутьё не находило ни крупицы металла.

Я поднялся и отряхнул колено от налипшей хвои.

— Дед. Человек под этим камнем умер лет за сто до твоего рождения. Показывай ещё раз. Теперь по-честному.

Валерьян поморгал и выкручиваться не стал: сообразил, видимо, что друида на собственном кладбище не обманешь.

— Прости, Сева, — сказал он тихо. — Думал, покрутишься, устанешь да отступишься… Вон он лежит. Первый ряд, третий камень.

Туда он подвёл меня уже без уловок и завис молча. Валерьян опустился ниже, к самой траве, и борода его ушла в дёрн. Что он там шептал сыну, я разбирать не стал и отвернулся к ели, давая обоим время.

Я снова опустился на колено и послал корень вниз. Шёл он долго, дольше, чем я рассчитывал: земля внизу слежалась в плотные пласты, и вести корень приходилось осторожно, обходя всё то, что трогать не следовало.

Браслет отозвался на глубине холодной серебряной искрой. Корень обвил его, принял в развилку и понёс наверх, раздвигая грунт, а у самой поверхности дёрн разошёлся сам, выпуская находку на свет.

Из земли вышла точная копия Лизиного браслета. Те же листья по серебряному ободу, та же скрытая застёжка, только металл за годы в земле потемнел до глубокой черноты. Я потёр его рукавом, и серебро проступило из-под тёмного налёта.

Валерьян висел над могилой сына и смотрел на браслет в моих руках.

— Что, сейчас примерять будешь? — спросил он.

— Нет. Когда вернусь живым.

— Это ещё почему?

— Подумай сам, дед. Надену сейчас, застёжка сойдётся, а завтра меня внизу убьют. Благословение состоялось, пара признана. И второго раза Лизе уже никто не даст: останется она с этим серебром одна до конца жизни. Такого подарка я ей не оставлю.

Дед помолчал, потом крякнул и развёл руками.

— А ведь мудро, — признал он нехотя. — Вот же ж! И поперёк сказать нечего.

Я убрал браслет во внутренний карман сюртука и застегнул пуговицу.

— А не боишься, что не защёлкнется? — спросил Валерьян мне уже в спину. — Вернёшься, наденешь, а он возьмёт и не сойдётся. Богине ведь не прикажешь.

— Для начала нужно вернуться, — ответил я, не оборачиваясь.

У самой кромки поляны я всё же задержался. Обернулся, поправил корнем осевший угол дёрна на отцовской могиле и попросил ель беречь это место и дальше.

* * *

Во двор вкатилась телега, и Архип соскочил с козел раньше, чем лошадь встала. По его лицу читалось: что-то пошло не по плану.

— Барин, был я у мастера, как вы велели, — начал он с поклона. — В Волгине камней не было, и я выпросил адрес основного поставщика! До самого Саратова доехал, к той лавке, что указал мастер. Забавно, она на кузницу снаружи похожа. Артефактор тамошний чудной: слова через одно цедит, деньги трижды пересчитывает, а сам всё на дверь поглядывает, вроде ждёт кого. Только незадача вышла, барин. Не было у него столько кристаллов, сколько надо.

Этого поставщика я хорошо знал. Вот уж совпадение.

— Сколько камней дал?

— Два, — Архип выложил на телегу свёрток и развернул холстину. — Остальные, говорит, делать надо, а на изготовление неделя уйдёт, никак не меньше. Их же поштучно заказывают, спрос невелик, говорит.

Два камня лежали на ткани. От них тянуло ровным земляным теплом, и силу эту я узнал сразу: та самая энергия, которая когда-то подняла Северского с одра. Виктору под землёй такие пришлись бы кстати, только рассчитал я совсем на другое количество.

Я мысленно выругался, не меняясь в лице. Весь расчёт похода строился на полном заказе. Переносить выступление на неделю не мог себе позволить: то, что сидело под моей землёй, с каждым днём простоя набирало силу.

Прикинул я и так, и этак, и выходило одно: план придётся менять.

Виктора я позвал тут же, и он подошёл от конюшни, вытирая руки ветошью. Камни он взял бережно, подержал на ладони и прикрыл глаза.

— Добрые, — сказал он. — Заряжены до самого верха. С такими я вам внизу полстены удержу. Двух, правда, маловато будет.

— Знаю. Мастер это тоже знал, — хмыкнул я.

— Не спешите отчитывать, барин, — Архип поклонился ещё раз и полез за пазуху. — Мастер вместо оставшихся дал кое-что другое. Сказал, вещь эта может силу господина Виктора увеличить. Да так увеличить, что, глядишь, и камни вовсе не понадобятся.

— И что же это за вещь?

Он вытащил из-за пазухи свёрток чистой тряпицы, развернул и протянул мне нож.

Я взял его и повернул к свету. Клинок из чёрной стали, без единого клейма, рукоять из простого тёмного дерева, потёртая чужими ладонями. Я осмотрел его чутьём от острия до навершия.

Не отозвалось в нём ровным счётом ничего. Виктор принял нож следом и осмотрел уже по-своему.

— Сталь добрая, — вынес он вердикт. — Ковка старая, честная. Только силы я в нём не чую совсем. Пустой он для меня, Всеволод. Обычный нож.

— Вот и чудно выходит, барин, — почесал затылок Архип. — Мастер тот задаром и гвоздя ржавого не даст, я его породу знаю. А этот нож он мне бесплатно вручил. В придачу, говорит, передай барону с почтением.

Я забрал клинок обратно и ещё раз его осмотрел.

— Архип, — сказал я, опуская нож. — Похоже, тебя надули.