Ход сузился через полчаса пути и пошёл под уклон, вдоль той самой жилы, по которой уходила вода. Грибов на стенах становилось меньше, и звать их приходилось чаще, потому что каждая новая колония отзывалась хуже предыдущей.

Валерьян плыл впереди меня и всю дорогу молчал, а такое за ним водилось редко. Правда, потом он заговорил сам, не оборачиваясь.

— Внучок. Я ведь чего в той дыре стоял… И в какой дыре… Помню, что две их там было…

— Закрывал её, ты сказал. А неважно, где висеть — снизу, сверху, ты энергией своей жертвовал, чтобы останавливать то, что из озера идёт. Затыкал его, — видимо поэтому камень об озеро и разбился, — чтобы проснувшаяся тварь сил не набралась и мы сладить с ней смогли.

— Так я же… ушёл. Почему?

— Потому что ты мне в посмертии нужен. А с тварью я слажу иначе. Можешь в этом не сомневаться.

— Точно… А от чего затыкал, вот теперь и вспоминаю… Не сладишь ты, Сева. Когда сил наберётся, вся вода в округе будет под контролем у твари этой.

Виктор шагал слева и слышал ровно половину нашего разговора. По его лицу я видел, что вторую половину он достраивает сам.

Вывод был до неприличия прост, и я сделал его раньше, чем дед договорил. «Пробку» из бутылки вынули по моей воле. Тварь наверху перестала быть третьей заготовкой ровно в ту минуту, когда мы двинулись в проход, и продолжала наливаться каждый шаг нашей дороги.

Но ради этой твари жертвовать тем, кто подарил мне второй шанс? Ну уж нет.

Найду другой способ сладить, но близкими жертвовать не стану.

Ещё через полверсты ход выпрямился, воздух переменился, и я почувствовал под собой незнакомую землю.

— Виктор, где мы сейчас? — спросил я мага земли.

Сокольников присел, положил ладони на поверхность и подержал дольше обычного.

— К западу ушли изрядно, — сказал он наконец. — Версты три с половиной от ущелья, ежели я в темноте не сбился. Наверху над нами склон.

Дуб, который я поднимал заново после Тенелиста, стоял ровно на этом пути, и связал его своей кровью и водой Истока.

Вскоре свод впереди раскрылся, и в поле зрения возникли корни.

Они спускались через камень широкой сетью, живые, светлые на изломе, и уходили в песок на дно следующего зала. Такого леса под землёй я не видел ещё ни разу. Каждый корень был толщиной в мою ногу, и все они шли вниз, к воде, потому что она тут стояла у самого края песчаной отмели.

Валерьян подплыл к ближнему корню и завис возле него.

— Твоя работа, — сказал он.

— Моя, — узнал я.

Печать почувствовал сразу, всем нутром, и заметил в ней перебой. Живой узел, который я вязал год назад, ходил рывками, как ходит сердце при той аритмии, которую слушал у мага в подвале. Между толчками стояли паузы, которые делались длиннее у меня на глазах.

Печать пила из Истока, который я запер собственной кровью.

— Всеволод, — позвал Виктор от стены. — Иди сюда, тебе надо это увидеть самому.

Я подошёл и попросил грибы в этом месте посветить поярче.

И увидел, как из чёрной воды у дальнего края отмели поднимались тонкие нити и тянулись вверх, к светлым корням. Три из них уже присосались и натянулись, слегка подрагивая.

— Твари его пьют, — сказал Виктор. — Дерево слабеет, и они лезут. Как волки на подранка, Сева.

— Тогда надо выяснить, сколько у нас времени, — ответил я.

Затем приложил ладонь к живому корню и постоял с закрытыми глазами.

— Дерево большое, соку в нём пока ещё много. Если бы просто сохло, тянулось бы недели три. Твари же за ночь высосут. Может, за две, — заключил я после магического осмотра.

Вывод мне совершенно не понравился. Вариантов было два, и оба не по душе.

В первом я вскрываю Исток. Печать наливается обратно, узел держит границу, юго-западный участок остаётся под замком. Вместе с водой Исток получает и Владимир, который пьёт всё, до чего дотянется.

Про второй вариант думать совершенно не хотелось. Если принять его, то печать умирает максимум через два дня. В границе моего рода появляется вторая дыра, и на этот раз я буду знать точно, кто и когда её открыл.

Валерьян висел над водой и смотрел на серые нити, и лицо у него подёргивалось.

— Внучок, — проговорил он тихо. — Ты бы дерево спас. Печать ведь ставили не мы с тобой.

Про то, что именно эту печать я самостоятельно возрождал, решил старику не напоминать. Не в этой ситуации.

Однако эту же печать в теории я мог поставить заново. Второй раз, третий, любое количество раз, пока во мне есть кровь, а на моей земле растут дубы.

На это нужно много сил, и войну с бушующим хозяином тогда придётся отложить. А за это время он со своими тварями от моих деревень и камня на камне не оставит. Ведь в полной силе хозяин будет ненамного слабее самого первого, сидящего в листке, а я помнил, сколько магов пало, чтобы всего лишь заточить его. И это не считая обычных людей. Нет, таких жертв моей земле не надо.

Я подошёл к самому краю отмели и посмотрел на левую ладонь, перетянутую платком. Кровь под ним запеклась, но платок был не самой большой моей проблемой в тот момент.

— Виктор, отойди на десять шагов. Слава, ты тоже. Хочу кое-что попробовать, — предупредил их.

Я опустился на колено, положил ладонь на живой корень и потянулся своим чутьём по нему вверх, к дубу, через три с половиной версты камня и земли.

Дерево отозвалось на мой зов почти мгновенно. Рана под моей ладонью дёрнулась, сердце пропустило удар, потом ещё один, и я почувствовал древо целиком, от корней до самой кроны.

И очень быстро я увидел главное, на что раньше не обращал внимания.

Печать сама по себе никакой силы не держит. Она работает насосом, и весь вопрос в том, откуда этот насос берёт энергию. Предки вешали свои узлы на само дерево, на его собственный вековой ход соков, и такие узлы жили ровно столько, сколько жило дерево. Я в своё время сделал иначе, потому что дуб после Тенелиста стоял пустой, качать ему было нечего, и я подвёл к нему воду Истока.

Печати не нужен был именно мой Исток, ей требовалось что-то живое, что никогда не иссякнет.

И тут я вспомнил: именно такая вещь лежала у меня за спиной. И весь мой род в своё время не смог придумать, как её уничтожить.

— Виктор, — позвал я. — Иди сюда, разговор на две минуты.

Сокольников подошёл, и я объяснил ему свой расчёт. Проговаривать вслух мне всегда выходило дешевле, чем ошибаться молча, и привычку эту я сохранил из прошлой жизни вместе со всем остальным.

— Смотри, что мы имеем. Первое: сердце уничтожить нельзя, это проверено всем моим родом, и повторять ошибки прошлого я не собираюсь. Значит, его надо куда-то деть, желательно навсегда.

— Согласен, — кивнул Виктор.

— Второе: печати нужна подпитка, а Исток теперь заперт и открывать я его не стану. Значит, узлу нужна новая опора. Третье: дуб сохнет, твари уже на нём, и до утра он не дотянет. Отгонять их смысла нет. Этих уберем, отойдём, и через пару минут новые присосутся, как пиявки.

Виктор посмотрел на мою сумку, потом на корни. Соображал он быстро, и в этом мы с ним сходились.

— Всеволод, ты хочешь посадить эту тварь в дерево?

— Хочу подвести узел к ней вместо Истока. Пусть печать пьёт из неё, раз уж она всё равно вечная.

— А что с дубом будет?

Вопрос был правильный, и врать я себе не позволял.

— Не знаю, — ответил я. — До меня внутрь печати живое существо никто не сажал, спросить не у кого. Может статься, дерево возьмёт и вытянет. Может, я к утру потеряю и печать, и дуб. И в таком случае придётся делать новую печать уже на другом дереве.

Про расплату за погибший дуб я промолчал.

— Ясно, — сказал Виктор.

Валерьян до этой минуты висел молча над отмелью, и вот тут его прорвало.

— Не смей! — голос деда сорвался на крик. — Внучок, ты слышишь меня? Не смей клетку вскрывать! Ты её сейчас откроешь, и всё, что дед мой берёг, псу под хвост уйдёт!

— Клетку я вскрывать не собираюсь, — сказал я прямо.

— А как ты её тогда в дерево посадишь?

— Не вынимая, — я поднял шкатулку в холстине и показал ему. — Я эту клетку целиком в другую положу, дед. Побольше размером и с корнями.

Валерьян завис, осмысливая мои слова, и на лице его возникло понимание.

— Так ведь оно оттуда пить начнёт, — проговорил он наконец.

— Начнёт. Только тяга пойдёт в обе стороны. И печать должна пересилить. А если нет, то твари всё равно не выбраться из двух оболочек клетки, сколько бы она ни пила и ни текла.

Дед собрался возразить мне ещё раз, но промолчал.

Я снял с плеча сумку и достал нужное. Холстина разошлась, и шкатулка оказалась у меня в руках.

Дерево держало в себе чужое тепло, хотя пролежало в холщовой сумке всю ночь. Оно коротко дёрнулось изнутри, и я почувствовал этот толчок всей ладонью. Точно одиночный пульс.

— Слава, отойди к стене и стой там. Виктор, останься, но ближе трёх шагов не подходи.

Оба выполнили приказы без вопросов.

Я связал этот узел кровью и заплатил за него сполна. Печать стояла, вязать её заново нужды не было. Требовалось всего лишь переставить ей ведро под краном. А потому рану бередить нет смысла.

Корень, в развилку которого я собирался класть шкатулку, уходил в песок в двух шагах от воды. Место было хуже некуда, и лучшего мне никто предлагать не собирался.

Положил ладонь на кору.

— Прими это, держи в себе и пей, — шёпотом проговорил я, подкрепляя слова образами, которые дерево могло понимать.

Дуб ответил мне далеко не сразу. Лишь минут через пять кора под моей ладонью размягчилась и разошлась, обнажив светлую влажную древесину.

Шкатулку я вложил в этот разрыв обеими руками.

Дальше произошло то, чего я не ожидал ни от дерева, ни от себя.

Корни взяли её сами, без повторной просьбы, жадно. Древесина сомкнулась поверх крышки, потом второй слой лёг сверху, потом третий, и всё это заняло не больше десяти вдохов. Дерево впитывало чужую вещь в себя и наращивало поверх неё новую древесину.

Сердце поняло, что происходит, когда древесина сомкнулась уже наполовину. И дерево услужливо показало мне образ того, что творится внутри него.

Крышка щёлкнула и на этот раз откинулась. Изнутри пошло наружу что-то тёмное и очень быстрое, и оно опоздало ровно на одну секунду. Древесина уже висела над ним сплошной стеной, и всё, что вырвалось из клетки, врезалось прямо в неё.

Где-то внутри моего затылка тяжело шевельнулся квартирант. Он тянулся туда всей своей волей, и жадность его была такой, что меня передёрнуло. Игнатий Карлович ждал открытой крышки от самого Истока и дождался ровно той секунды, когда брать уже нечего. Стену я поставил без всяких объяснений и придавил его на самое дно. Впрочем, как всегда. И это уже начинало надоедать.

Корень сомкнулся над крышкой окончательно и плотно.

Я снова коснулся корня. Узел печати дёрнулся у меня под ладонью, замер и пошёл заново. Ровно, глубоко, с такой силой, какой в нём не было даже в день создания. Он больше не сбивался и не пропускал тактов, потому что качать теперь было откуда.

Твари, присосавшиеся к корням, отвалились все разом. Они вернулись обратно в воду и ушли на глубину, а вода на отмели отступила от корней на два шага и дальше подходить не стала.

И вот тогда по всей моей земле пронёсся крик.

Он шёл не сверху и не снизу, а отовсюду сразу. Из чёрного провала под ногами, из жилы за стеной, из озера, лежащего под всем ущельем, из каждой лужи и каждой канавы на моих землях. Кричала вся свора тварей одновременно, тысячей глоток, которых у неё не было.

Слава зажал уши обеими ладонями и сел на корточки. Виктор устоял, но опустился на камень и упёрся в него руками. Я слышал этот крик лесом, всей своей землёй разом, и стоял прямо, потому что человеку в моём положении при людях нельзя давать слабину.

Крик держался дольше минуты и оборвался внезапно.

— Что это было? — хрипло спросил Слава, отнимая руки от ушей.

Ответил ему Валерьян, и речь у деда впервые за всю ночь была внятной.

— Хозяина первого хоронят, — сказал он. — Теперь он для них помер.

Дед подплыл к затянувшемуся корню и завис над ним, разглядывая место, где ещё минуту назад была щель.

— Он взывал к детям своим всю дорогу, — проговорил Валерьян. — Каждая тварь в этой воде знала, что хозяин лежит где-то рядом и вот-вот вернётся. Теперь ясно им, что хозяин не возвратится.

— Лучше бы они все вместе сдохли, — сказал Слава.

Мы с Виктором не могли с ним не согласиться.

— Внучок, — Валерьян повернулся ко мне, и лицо у него сделалось совсем другим. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?

— Понимаю прекрасно. Твои предки решали, как эту вещь спрятать. Спрятать её и правда некуда, тут не поспоришь. А я решал другую задачу. Мне надо было её пристроить.

— Разница-то в чём?

— Разница в том, что спрятанное всегда кто-нибудь находит. А пристроенное — работает на тебя.

Валерьян помолчал, потом хмыкнул почти по-прежнему.

— Ох, внучок. Дед твой в гробу перевернётся.

— Твой дед пусть переворачивается, коли от него что осталось. В чём я сомневаюсь.

Разобравшись с печатью, мы двинулись дальше. И вскоре нашли выход.

Тишь ждала нас там, где и обещала. Лаз, который она отыскала, выходил под корнями старого орешника, и выбирались мы наружу поодиночке, потому что вдвоём в этой щели было не развернуться. Змея лежала у выхода кольцом и подняла голову, когда я вылез последним.

Наверху стоял день, который успел перевалить за середину.

Я поднялся по склону и посмотрел на восток. Отсюда открывался хороший вид.

Дуб стоял на своём месте. Листва на нём была густая и тёмная, как в середине лета, и никакой мертвечины в ней не читалось. Старая трещина через весь ствол затянулась не полностью, но кора вокруг неё наросла свежая, светлая.

До поместья мы дошли к вечеру, и дорога прошла без единого происшествия. В этот раз ни лес, ни духи преодолеть расстояние не помогли. Но повезло, что, пересекая аномалию, мы не встретили на своём пути никаких тварей, кроме водных. Хотя мы и не прямо вглубь аномалии зашли, а совсем ненамного. Нас даже почуять не успели.

По прибытии я вызвал во двор Архипа, не заходя в дом.

— Барин! — он подлетел ко мне, разглядывая мою руку и мокрые сапоги. — Да что ж это делается-то! Крик тварей все слышали, Кирсанов вон уже всех егерей на ноги поднял, думали идти вас искать!

— Всё после. Слушай задачу, Архип, и слушай внимательно, потому что повторять я не буду.

Архип подобрался и замолчал на середине слова.

— Берёшь бричку и едешь к Сергею Викентьевичу. Я напишу записку, отдашь лично в руки. Мне нужен адрес того человека, у которого он покупал зелёные накопительные камни, пока болел.

Он говорил, где покупает, но адреса мастера я не спрашивал.

— А ежели не скажет?

— Скажет. Дальше едешь по этому адресу и покупаешь камни. Десять штук, и это самое малое. Если дадут больше, бери всё, что дадут, и не торгуйся.

Архип крякнул и поскрёб затылок.

— Деньги возьмёшь у Степана, я распоряжусь. Выезжаешь через час, ночуешь в дороге, к послезавтрашнему полудню камни должны быть здесь.

— Сделаю, — сказал Архип и побежал к конюшне.

А я отправился приводить себя в порядок.

* * *

Совет я собрал в кабинете тем же вечером, потому что откладывать такие вещи до утра значит потерять драгоценное время.

Пришли Виктор, Слава, Егор Кирсанов, Грач, Данила. Лизу я позвал отдельно, старшим лекарем дома, и сразу предупредил её насчёт похода.

— Господа, буду краток. Под западной частью моих земель лежит подземное озеро. Большое, проточное. Это озеро наполняет энергией тварей, которые последний месяц ходят по нашим деревням и топят наш скот. Не говоря уже про нападения на людей. Мы с Виктором и Славой были там сегодня ночью и видели всё своими глазами.

Егор Кирсанов напрягся в своём кресле заметно раньше остальных. Бывший унтер-офицер выслушивал такие вещи с прямой спиной и без единого вопроса.

— Идём туда все, — продолжил я. — Задачу разобьём на три части, и каждая часть будет иметь своего исполнителя.

Я загнул на левой руке первый палец.

— Первое. В подземном зале на стене растёт нарост. Слои сушёных тварей, сотни слоёв, копили их не один десяток лет. Данила, это твоя работа. Выжигаешь его целиком, до голого камня, чтобы не осталось ни кусочка.

Данила выпрямился на своём стуле и подобрал ноги.

— Всеволод Сергеевич, а тварей там много будет? — спросил он.

— Будет достаточно, ими займутся другие люди. Ты в бой не лезешь совсем. Твоё дело — стена, которую ты спокойно выжигаешь. Виктор объяснит тебе задачу на месте подробнее.

— Понял.

Я загнул второй палец и перешёл к следующему пункту.

— Второе. Виктор поднимает дно и выдавливает чашу озера вверх, чтобы вода ушла по руслу и не вернулась. Работа тяжёлая, делается она сверху провала и после того, как закончит Данила. И после того, как все выйдут наружу. Архип уехал за накопительными камнями, послезавтра они будут здесь.

Грач присвистнул.

— Барин, это же выйдет обвал на полверсты.

— Выйдет, — согласился Виктор. — Только обвалится всё вниз, в пустоту, а не на нас. Я эту чашу вчера прощупал по краям и догадываюсь, где у неё края.

Загнул последний палец.

— Третье, прикрытие. Своими силами мы охрану не поставим, потому что егеря нужны наверху и на деревнях. Беру двоих из волгинского отряда. Воздушника и того, который работает с тенью. Плюс воздушник поможет создать подушку и не провалиться людям в случае обвала.

Кирсанов кивнул мне с явным одобрением.

— Со старшим их поговорю сам сегодня же, — сказал я.

Дальше следовало сказать неприятное, и сделал я это сразу, потому что оттягивать не имело смысла.

Чужие люди у Истока мне не были нужны никогда. Я держал это место в тайне и от губернии, и от собственных гостей, и всякий раз при разговоре о посторонних отвечал отказом. Теперь выбора у меня не осталось. Своими силами это озеро было не поднять при всём желании, а ставкой в игре стояли девять печатей.

— С обоими подпишу отдельный обет о неразглашении, — сказал я вслух. — Не клятву дворянской чести, её с наёмных людей не берут. Ремесленный обет, залогом ставится часть дара. Нарушат слово — потеряют часть силы навсегда. Условия обговорим при свидетелях, чтобы потом никто не удивлялся.

— Пойдут они на такое? — спросил Слава.

— Пойдут, если хорошо заплатить. Это их обычная практика, они с подобными условиями работают не первый год, — ответил Грач.

— А ежели откажутся? — не унимался Слава.

— Тогда возьму других и потеряю два дня, которых у меня нет. Поэтому предложу столько, чтобы отказываться им было невыгодно, — ответил я.

Грач подал голос:

— Барин, дозвольте я со старшим переговорю первым. Мы с ним три года по одним лесам ходили, он меня послушает скорее. Я ему всё как есть обрисую: место секретное, работа грязная, плата двойная. Он мужик простой, ему так понятнее будет.

— Переговори, — согласился я. — Только про озеро ни слова до подписи. Скажешь, что работа под землёй и что подробности будут после обета.

Ещё часть вечера ушла на обсуждение других вопросов по плану.

— Выступаем послезавтра, как только Архип привезёт камни. Виктор главный по подземной части, Кирсанов — главный наверху. Данила отдыхает эти два дня и не берётся ни за какую магическую работу.

Совет разошёлся отдыхать. А вот Лиза дождалась меня в коридоре у лестницы. Свечу в коридоре Степан ещё не зажигал, и лицо её я видел плохо.

— Всё повторяется, — сказала она.

— Что именно? — улыбнулся я.

— Всё, — Лиза шагнула ко мне и остановилась. — Я двое суток не знала, живой ты или нет. Потом ты вернулся, и я обрадовалась, как дура. Думала, вот теперь наконец станет тихо. Хотя бы неделю поживём в спокойствии… Что мы сядем, и я скажу тебе то, что собираюсь сказать уже давно. А ты пришёл и созвал совет. И снова собираешься на войну, Сева.

— Собираюсь, — согласился я.

— Тебе даже возразить нечего.

— Возразить мне есть что, только возражение тебе не понравится, — я снял пальто с руки и повесил на перила. — Спокойно рядом со мной не будет никогда, Лиза. Ни через неделю, ни через год. Такова моя натура и таково моё ремесло. Я не умею жить иначе и учиться этому уже не стану.

Лиза смотрела на меня снизу вверх и молчала.

— Мы закончим с озером, и следом придёт Норов. Закончим с Норовым, придут те, кто над ним стоит. Я хозяин земли, которая лежит вплотную к аномалии, и моя работа состоит из таких недель. Тихо у нас бывает только в промежутках, которыми надо уметь наслаждаться.

— Я поняла, — тихо сказала Лиза.

— Раз поняла, тогда следующий вопрос. Ты обмолвилась, что собираешься мне что-то сказать. О чём ты?

Лиза отвела взгляд куда-то в сторону тёмной лестницы.

Рука её сама пошла к манжете левого рукава и легла на него сверху, прикрывая. Этот жест я замечал за ней уже который месяц и всякий раз откладывал вопрос на потом.

— Сева, похоже, сейчас неподходящее время…

— Подходящего не будет, я тебе только что объяснил почему.

Лиза сжала манжету крепче и подняла на меня глаза.

— Ты потом можешь пожалеть, что спросил.

— Такое я тоже переживал, — сказал я. — Говори сейчас. Или молчи об этом до конца дней своих, и я больше не спрошу ни разу.

* * *

Слова Всеволода дошли до Елизаветы с опозданием в целый вдох.

Говори сейчас или молчи об этом до конца дней своих…

Она хотела что-то сказать, но не решилась. Воздуха в тёмном коридоре хватало на них двоих с избытком, и всё же дышать было решительно нечем. Правая рука сама нашла левое запястье и легла на него двумя пальцами, ниже манжеты.

Привычка эта завелась у неё раньше всякой другой. Отец учил её считать чужой пульс раньше, чем она научилась заплетать себе косу, и с тех пор пальцы находили жилу без всякого участия головы.

Сто двадцать ударов в минуту, и это она насчитала за четверть минуты, а потом сбилась и считать перестала.

У больного с таким пульсом она отобрала бы работу и уложила бы в постель до вечера.

Но Всеволод стоял в двух шагах и ждал.

Левая ладонь у него была перетянута платком, который пропитался насквозь и побурел с краю. Он вернулся из-под земли, созвал совет, раздал приказы на войну и теперь стоял здесь, в неосвещённом коридоре, и ждал от неё одного слова.

Мысли шли у неё разом и мешали одна другой.

Первая мысль была лекарская, и Елизавета уцепилась за неё, потому что за такую мысль держаться было привычно. Ладонь надо промыть, платок сжечь, рану посмотреть при свете. Он полтора часа просидел на совете с открытым порезом, а подземелья чистотой не славились никогда.

Вторая мысль пришла следом и оказалась совсем короткой. Он сейчас уйдёт наверх, ляжет спать, а потом Архип с камнями, и послезавтра барон Дубровский снова уйдёт под землю, откуда возвращаются не все. И тогда сказанное сегодня останется несказанным навсегда, потому что «до конца дней своих» в его устах прозвучало без всякого преувеличения.

Третья мысль была та самая, которая мешала ей спать с середины лета, и от этой мысли у неё похолодели пальцы на ногах.

Она ему не пара, и разница между двумя этими словами огромная.

Род её отца значился в дворянских книгах губернии четвёртое столетие. Имение с двумя деревнями и дом в Волгине с колоннами по фасаду были при её деде, кое-что оставалось ещё при отце. К тому дню, когда Павла Демьяновича заперли во флигеле у Озёрова, не осталось ровным счётом ничего.

За ней не числилось ни приданого, ни клочка земли. Дом продали на торгах, когда ей было двенадцать, и мебель выносили при ней, а она стояла на крыльце и считала, сколько человек проходит мимо с её вещами. Насчитала тридцать четыре и запомнила это число на всю оставшуюся жизнь.

А напротив неё в коридоре стоял барон, хозяин огромной земли, который за неполный год вытащил из долговой ямы целое баронство и построил лечебницу там, где раньше был бурьян. Человек, ради которого поднялись бы и пошли в огонь два десятка мужиков, и она в том числе.

Такие люди женятся на приданом и на связях. Так устроен свет, и никакого злого умысла в этом устройстве нет.

С отцом она про это говорила ровно один раз, в июле, поздним вечером, в подвале, где он завёл свою аптеку.

Павел Демьянович тогда перебирал сушёный тысячелистник и раскладывал его по холщовым мешочкам. Выслушал он её до конца, ни разу не перебив, и после этого долго молчал. Потом сказал коротко и без всякой жалости в голосе.

— Ты скажи ему, Лиза. Прямо скажи, своими словами.

— Он засмеётся, папенька.

— Не засмеётся. Я этого мальчика видел в такую минуту, когда человек весь наружу, и смеха в нём нет ни капли, — отец затянул тесёмку на мешочке и взялся за следующий. — А коли даже играет с тобой, так тем скорее и узнаешь. Играют долго только с теми, кто молчит.

Она тогда кивнула ему и не сказала ни единого слова.

Разговор этот она после прокручивала у себя в голове десятки раз и всякий раз находила в отцовских словах новую щель.

Ведь знаки ей барон подавал слишком часто для случайности. Но сам не признавался.

И в этом молчании читалась одна-единственная вещь. Он ждёт от неё самой первого шага. Всё видит и всё понимает про неё, до последней мелочи, и терпеливо ждёт, когда она откроется первой.

Показать чувства первой означало для неё выложить на стол всё, что у неё есть, и не получить взамен никакого обещания. Больше у неё за душой ничего не было, и она это прекрасно понимала.

И каждый раз, подходя к самому краю, она натыкалась внутри себя на одно знакомое с юности слово, и слово это было «слабость».

Лекарю такая роскошь не полагается ни при каких обстоятельствах. Он входит в палату с ровным лицом, потому что больной читает лицо раньше слов.

А теперь она стояла всего в двух шагах от барона и не могла разжать зубы.

Всеволод шевельнулся впервые за всю эту долгую минуту.

Он не торопил её. Просто чуть переменил положение, устало и совершенно буднично, и в этом движении Елизавета вдруг увидела то, чего не видела все эти месяцы.

Всеволод ведь тоже стоял здесь и ждал ответа. На ногах вторые сутки, с разрезанной ладонью, с запланированной войной на послезавтра, и всё это время оставался здесь, в тёмном коридоре, ради одной её фразы. Человек, который всё на свете измеряет в прибылях и убытках, тратил на неё время, которого у него не было.

Отец оказался прав по всем пунктам сразу. Играют долго только с теми, кто молчит.

Что-то внутри у неё оборвалось и пошло вниз, и вместе с этим отпустило горло.

Она успела подумать, что через минуту всё это будет уже сказано и вернуть слова назад не выйдет никакими силами. Такие слова не берут обратно. Дальше остаётся жить с тем, что тебе на них ответили.

— Я очень переживала, Сева, пока тебя не было, — сказала она, и голос вышел чужой, слишком высокий. — Ты даже не представляешь себе, насколько.

Она услышала собственные слова со стороны и не остановилась.

— Все эти дни. И до этого. И каждый раз, когда тебя нет. Каждый раз, Сева. Ты уезжаешь на два дня, а я хожу по лечебнице и ничего не помню из того, что мне говорят. Варвара иногда переспрашивает у меня по два раза, потому что я диктую ей и сама не слышу, что диктую. Ты этого не замечаешь. И не надо, я не жалуюсь.

Брови у него поползли вверх, и она это отметила сразу. Он не отшатнулся и не улыбнулся, просто поднял брови, и Елизавета уставилась на это лицо, пытаясь прочесть в нём хоть что-нибудь.

Но не могла…

Хорошо это или скверно, она не понимала. Откажет он ей сейчас вежливо или скажет что-то другое, тоже не понимала.

И оттого пошла дальше, потому что останавливаться было уже поздно.

— Каждый день я думаю о тебе, — выговорила она и тут же поправилась. — Каждый день с самого утра. И засыпаю тоже с мыслями о тебе, и это длится давно, и я ничего не могу с этим поделать. Я пробовала забыть. Я честно пробовала, Сева.

Уши у неё загорелись первыми, потом щёки, и она порадовалась тому, что Степан ещё не зажёг свечу в коридоре.

— Я даже… — она набрала воздуха. — Я тебя нарисовала. Ночью, при свече, на мольберте. Только не думай, пожалуйста, что я одержимая.

— Не думаю, — сказал он.

А потом Всеволод шагнул к ней и взял её за руку. Ладонь у него была холодная и жёсткая.

— Теперь говори, — сказал он совсем тихо. — То самое. С чем ты ходишь с лета.

Елизавета подняла на него глаза и задержала дыхание.

— Кажется, я не представляю свою жизнь без тебя.