Я спешно стянул сумку с плеча и накрыл крышку ладонью прямо через холстину.

Крышка под моей ладонью не шелохнулась. А под пальцами у меня медленно шевелилось живое, ровно то самое, о чём Лиза говорила мне. Хотя раньше я не мог столь отчётливо ощущать этот пульс. Видимо, сейчас его сила достигла своего пика, раз хватает даже моего восприятия.

— Пока сидит, — проговорил Валерьян. — Пока.

Голос его доходил до меня с опозданием, будто через камень катилось эхо, потерявшее по дороге самого говорящего.

Я затянул горловину сумки и завязал её двойным узлом, хотя прекрасно понимал, чего стоит такая мера. Шкатулку эту открывали изнутри, и никакой мой узел этому помешать не мог. Разве что выиграю время.

— Дед, слушай меня внимательно. Что это такое? — я попытался заставить его обратить на себя внимание, но Валерьян смотрел совершенно в другую сторону.

— Где ты это нашёл? — спросил он вместо ответа.

Зеленоватый свет грибов ложился на его лицо и проходил насквозь, до самой стены за ним. Я такого за дедом ещё ни разу не замечал, он всегда плотно висел в воздухе и ругался, разнося вокруг запах перегара.

— В дупле, — на выдохе ответил я. — Дед, это сейчас не важно совершенно. От твоих слов зависит очень многое. Эту вещь у меня хотели забрать час назад, наверху, у Истока. Я её не отдал.

— Не отдал, — повторил он медленно.

— Не отдал по одной причине. Ты спрятал её в лесу с каким-то умыслом. А я до сих пор не знаю, что именно у меня в сумке. Зато прекрасно знаю, что за неё торгуются.

Лицо его повернулось ко мне целиком.

— Важное, — выговорил Валерьян, едва заметно кивнул мне и растворился.

Я выругался вслух, употребив пару слов из прошлой жизни, которые в этой бы точно не поняли.

— Всеволод? — Виктор шагнул ко мне от стены. — Ты сейчас с кем говоришь?

Я поднял палец, и Сокольников замолчал на полуслове. А Славу подобным вещам учить давно уже не требовалось. Он стоял в трёх шагах от меня, держал белую рукавицу за поясом и смотрел на воду у провала — как на опасного зверя.

Валерьян материализовался меньше чем через минуту. Вылез он на этот раз прямо из камня у моего плеча.

— Помню, помню, — зачастил дед. — Наши его тогда убить не смогли. Как ни старались, никак не выходило. Сколько нас собралось, сколько железа снесли к воде, сколько народу полегло, а всё без толку. Сердце вырезали и в клетку поместили. Только этим и кончилось.

— Кто вырезал, дед? Ты сам при этом был?

— Я? — Валерьян качнулся и посмотрел куда-то мимо меня. — Меня тогда и на свете не было, внучок. Прадед мой рассказывал, а ему свой прадед рассказывал, и всякий раз выходило по-разному. Одно во всех рассказах держалось крепко. Пошло к воде сорок человек, вернулось шестеро, и шли они с той поры до самой смерти в обход всякой реки.

— Шестеро из сорока, — число меня не порадовало. — Дальше что было с сердцем?

— Дальше упрятали. И каждый из рода следил за тайником. Я вроде тоже перепрятывал…

Клетка у моего рода, если подумать, бывает только одна.

Всё, что Дубровские когда-либо запирали, они запирали деревом. Девять родовых печатей вплетены в живые корни. Поволжская аномалия держится древесиной уже которое поколение. Однако я целую неделю таскал в сумке деревянный лист и удивлялся тому, что не нахожу в нём ни капли магии.

Но оно и логично. Магии в самом сосуде никогда и не бывает. Вместилище само по себе деревяшка, и вся суть в том, кто сидит внутри.

— Дед, объясни толком. Что у меня сейчас в сумке?

Валерьян подплыл ближе и завис у меня перед лицом, и через его щёку я разглядел узор нароста на дальней стене. Даже перегар почувствовал.

— Сердце его, душа, — сказал дед. — Убить эту тварь никак нельзя. Внучок, мы всё перепробовали, весь род тогда съехался. Живое оно, и мёртвым не делается ни от какой магии или железа. Зато разделить его можно. Плоть отдельно, душа отдельно. Душа у него в сердце сидела каплями, и каждая капля своего часа дожидалась, чтобы вытечь наружу. Вот мы сердце и взяли.

Значит, всю дорогу от поместья до Истока сумка у меня текла. Холстина промокала насквозь, вода капала на сапог прямо на ходу, я перекладывал ремни и вытирал ладони о пальто раз в полверсты.

Здесь, под тремя саженями камня, в двух шагах от чёрной воды, холстина была сухая до последнего шва.

— Оно сочилось, — сказал я. — Всю ночь выделяло влагу, дед. С самой усадьбы и до Истока, а внизу перестало.

Валерьян дёрнулся так, что края его поплыли.

— Звало, — выдохнул он. — Своих оно звало.

— Объясни подробнее.

— А чем ему ещё звать, внучок? Голоса нет, рук нет, из клетки не выйти. Одна вода при нём и осталась. Капля просочилась, ушла в землю, дошла до реки, а в реке своя вода стоит. Вода воде передаёт, и дальше по жилам, до самого низа. Так они меж собой испокон веков говорят, а мы с тобой их разговора не слышим и не можем. Вот оно и капало тебе на сапог.

Я слушал очень внимательно, потому что итог этой арифметики проступал уже отчётливо.

Всё время, пока мы шли к Истоку, эти же капли воды приманивали к нам монстров. Не только из луж за нами следили — сообщали всем, кто под водой, о нашем местоположении, прямо как маяк.

Сердце звало своих. Единственным способом, какой у него остался.

— Хорошая работа, — сказал я вслух.

— Чего? — не понял Слава.

— Ничего. Отойди от воды на шаг, будь любезен.

Слава отошёл и ничего больше не спросил. Перестраховаться стоило.

— Дед, вопрос по существу. Оно сейчас может выйти из клетки?

— Пытается, — ответил Валерьян. — Всё время пытается, я его слышу. Только силы у него теперь нет. Капли-то оно растеряло, покуда своих звало. Само себя и обделило. Пока обратно не наберёт, крышку не откинет снова.

— А что будет, если откинет?

— До своих доберётся, а там и выберется из оков… Уходи, внучок, — сказал вдруг Валерьян совсем другим голосом, тихим, будто прощаясь. — Вот прямо сейчас разворачивайся и уходи. Я тут останусь. Мне много не надо, я один раз уже помер, второй раз не страшно совсем. Растворюсь в этой дыре и продержусь сколько получится. Может, на год-другой меня хватит. Кровь рода живая останется, а большего мне и не надо.

— Не пойдёт, дед. Ты идёшь со мной.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю лучше твоего, — я поправил ремень на плече. — За спиной у меня едет старая тварь, которая раньше всем этим скопищем правила. Стоит ей выйти, и все восставшие в моих реках пойдут за ней немедленно. Они освободят её и сделают ради этого что угодно. Тогда никакой год не поможет, дед. Ты и час не продержишься.

Валерьян завис передо мной и довольно долго молчал.

— А ты подержишь один пролом сверху, — закончил я. — Один из тех, о которых мы с тобой пока даже не знаем, сколько их тут по всему своду. Такая сделка мне невыгодна с любой стороны, и в невыгодные сделки я не вхожу.

— Не верх я держу, а низ, — сказал он вдруг. — И вот это, — указал он на слои.

Я обернулся к стене и оглядел её заново.

Нарост поднимался от пола выше моего роста, серый, слоистый, спрессованный временем в подобие сланца. Каждый слой лежал на предыдущем плотно, шкура к шкуре, и таких слоёв над нами были сотни.

Разглядывая эту стену полчаса назад, я думал исключительно про запасы. Про кладовую, про сушёное мясо, про пасечника, который снимает урожай год за годом.

Никакая это была не кладовая, и понял я это с большим опозданием.

— Они его лепили, — проговорил я. — Твари эти самые. Из себя лепили, годами, слой за слоем. Ничего они тут не запасали. Они себе строили нового хозяина.

— Строили, — подтвердил Валерьян. — Долго строили, внучок. Я тут повисел и всего насмотрелся. Терпеливые они на редкость, головы у них нет вовсе, а дело своё делают исправно. И делали они хозяина не в первый раз, это уж третий по счёту.

— Зачем им новый, если старый есть? Даже два!

— А затем, что хозяин спал, которого они слепили вместо пленённого прежнего, — дед качнулся ближе к стене. — Тихая его усыпила, давно ещё, я и не упомню, при каком колене нашего рода это было. Она держала его сон всей своей рекой, всем живым, что в реке водилось, и спал он смирно до нынешнего месяца. А тварям этим без хозяина никак нельзя, на то заточена их природа… И покуда хоть одна в живых остаётся, будет себе хозяина искать. Вот они и взялись снова растить нового из самих себя. Почти вырастили, немного им оставалось. Только не успели.

— Потому что хозяин проснулся. Он и разбудил сердце прежнего.

— Оттого ты его и чувствуешь… Чувствуешь того, кто заперт в шкатулке. А иначе он бы и не явился. Магия… Тайник был хорош, не должен был вылезти, — закончил призрак.

Я сложил услышанное в уме, хоть оно и было сумбурное, и получил довольно скверную картину.

Вторую тварь на замену пленнику из шкатулки делали именно здесь, под этими самыми сводами. Третью на замену тому, кого уже усыпила Тихая, делают здесь же прямо сейчас, у меня перед носом. Мастерская находится там же, где и источник силы.

Выходит, хозяев у этой своры тварей было двое, и оба до сих пор живы. Первому вырезали сердце и заперли в дереве, и это сердце у меня в шкатулке. Второго усыпила Тихая, и месяц назад он проснулся. Третьего твари лепили себе на замену, пока второй спал, а закончить не успели.

Ещё одна скверная мысль напрашивалась сама. У меня за спиной в сумке лежала ровно одна душа, того сорта, который для такого тела и полагался.

Расклад я оценил холодно.

Первый путь состоял в том, чтобы выпустить сердце в эту стену. Старая тварь получает готовое тело и приходит в себя целиком. На моей земле сходятся двое, потому что власть над сворой одна, и делить её между собой они не станут. Дальше кто-то из них выигрывает, и победителем в любом случае придётся заниматься мне. Потрёпанным, ослабленным, но живым и уже с телом. Я уже проделывал подобное с Тенелистом, который до сих пор восстанавливается.

— Не годится, — сказал я себе вслух. — Драться мне и так придётся.

Первый сидит в деревянной клетке, вот пусть и сидит дальше. С другими двумя я расправлюсь иначе.

Прими я это решение, и мне пришлось бы биться с каждым. Сейчас в силе и нападает лишь один хозяин. Прежний в клетке и вреда не причинит, а выпусти я его — и уже потом не факт, что смогу совладать. Тут мне вспомнились цифры, про которые говорил Валерьян. Какой ценой оплачена эта победа.

Хозяин, которого разбудили, явно слабее первого, и с ним проще совладать.

Оставалось при таком решении одно существенное неудобство. Заготовка лежала передо мной почти готовая, и если первая тварь всё же выберется и дотянется до неё сама, то собирать себя ей придётся очень недолго.

— Виктор. Подойди сюда, будь добр.

Сокольников подошёл и встал рядом, разглядывая слои снизу вверх.

— Можешь это обрушить? Мне надо, чтобы от этой стены не осталось ничего. Похоронить под камнем, утопить в породе, размолоть, любым доступным способом, — объяснил я.

Виктор приложил обе ладони к нижнему пласту и постоял так с полминуты, прикрыв глаза. Я заметил, как у него дрогнули плечи.

— Плохо дело, — сказал он наконец. — Слушай сам, тут и без магии всё понятно. Под нами тоже вода.

— Насколько глубоко?

— Под самым камнем идёт. Аршина полтора, и всё на этом, — он показал ладонью себе под ноги. — Я эту стену обрушу, кто бы спорил. Только обрушу вместе с камнем, Всеволод, и мы отсюда уже не выйдем никогда.

— Сдвинуть можешь? Сжать породу, залить чем-нибудь сверху?

— Заливать нечем, да и не удержится. Земля тут мокрая насквозь, она такую работу не держит, — Виктор убрал ладони от камня и вытер их о штаны. — Тут бы огонь хороший. Прожечь эту дрянь жаром до самого камня, она ведь сухая насквозь, пошла бы как береста.

О Даниле я подумал в ту же секунду. Три недели назад мальчишка сжёг у Штерна во дворе половину сада белым огнём, а третий свой заряд выдал без всякого приказа, спасая Фому. Такую стену он бы прошил насквозь за один выдох, и тушить потом никто ничего не стал бы.

Вернёмся сюда с огнём и закончим работу. Так и избавимся от третьего.

Квартирант снова проснулся не вовремя. Игнатию Карловичу было решительно всё равно, чем именно быть дальше, лишь бы быть подольше. И он потянул мои желания к этому телу… Может быть, выселить квартиранта туда?

Я мотнул головой и мысленно поставил стену. Чужое желание отступило вглубь, тяжело ворочаясь на самом дне.

Изгоняющий жил под Волгином, за чертой города, и адрес его лежал у меня в столе. Времени на дорогу туда в ближайшие сутки у меня не было ни минуты. Но хотелось поскорее избавиться от второй души.

— Дед, теперь главный вопрос. Тот, что сейчас бушует наверху, в реках, он в полной силе?

— В трети примерно, — ответил Валерьян. — Я же держу.

— Что именно ты держишь?

Он так толком и не ответил. Недостаток энергии сильно исказил его восприятие.

— А ты сам погляди, внучок. Коли на слово не веришь, погляди своими глазами.

Валерьян отплыл от меня в сторону дальней стены и завис над полом в пяти шагах от чёрного провала.

Пролом находился в стороне от воды. Раньше он был наверху, теперь внизу. И я понял смысл его фразы.

Я разглядел сам пролом только вблизи, потому что грибной свет до него не доходил вовсе. Чернота начиналась у самой стены и уходила в пол.

— Виктор, Слава, за мной. Ближе трёх шагов не подходить, — велел я.

Сам встал у края и наклонился над чернотой.

Грибной свет в эту черноту не попадал совсем. Я опустил ладонь пониже и почувствовал тягу, слабую, ровную, идущую снизу вверх. Энергия шла отсюда точно водопадом.

— Дна не видать, — сказал Слава у меня из-за плеча.

— Проверь.

Он вытащил из-под ноги обломок с кулак величиной, примерился и уронил его в черноту.

Мы считали про себя и молчали.

На счёт «четыре» камень пошёл со свистом. На счёт «семь» снизу пришёл звук, и был он совсем не тем, который мы ждали. Никакого всплеска снизу при этом не случилось. Внизу коротко и сухо треснуло, а следом посыпалось, и осыпь эта уходила куда-то вбок ещё несколько секунд.

Виктор опустился на колено и приложил ладонь к камню у самого края.

— Развалился, — сказал он. — Об воду развалился, Всеволод.

— Такое бывает?

— Бывает, когда с высоты и плашмя падает. Только у нас обломок летел ребром и в темноту, где ветра нет, — он поднял на меня взгляд. — Вода внизу натянутая стоит, барин, хоть и проточное озеро там. Она сама себя держит, её изнутри чем-то распирает. И магией сильно фонит, это даже я чую.

Если моя чаша Истока напитывала все мои земли, то здесь подземную сеть питало целое озеро, судя по всему. И это несравнимо больше энергии той же природы. Видимо, над самой земной жилой озеро стоит, оттуда насыщается.

Слава отступил от края на шаг без команды.

Валерьян висел прямо над чернотой. Вот что он держал, оказывается…

Дед замялся, поплыл краями и заговорил быстро, кусками, перескакивая с одного на другое.

— Тут всё. Оно тут всё, внучок, тут и есть самое начало. Отсюда идёт, снизу поднимается. Я в проломе сейчас нижнем стою, а через пролом тянет и тянет, и чем больше вытянет, тем оно там наверху злее делается. Я собой заткнул, сколько сумел. Мне уже и не разобрать, где я сам, а где эта дыра.

Валерьян дальше путался в словах и именах моих покойных родственников, а я слушал его и собирал картину сам, потому что сводить разрозненные показания мне доводилось много лет подряд.

— Значит, надо убирать озеро, — сказал я.

— Надо, — согласился дед. — Надо бы. Надо… Только как?

Вопрос дед задал правильный. И крайне неудобный.

Я подошёл к Виктору, который стоял у вырубленных ступеней и щупал ладонью стену на высоте своей головы.

— Виктор, слушай задачу. Пока озеро внизу на месте, воевать с тварями наверху бессмысленно. Мне нужно его убрать целиком.

Сокольников присвистнул и потёр подбородок, оставив на нём грязный след.

— Ну ты и задачи ставишь, Всеволод.

— Скажи, что невозможно, и пойдём дальше искать выход.

— Почему сразу невозможно? — он покачал головой. — Для мага земли дело понятное, если по совести говорить. Отец мой, покуда в силе был, с ландшафтом такое вытворял, что и не описать. Овраг ему свёл за одну ночь. Тут ведь что требуется? Поднять пласт снизу и выдавить чашу вверх, чтобы дну деваться стало некуда. Вода уйдёт по руслу реки сама, ей другой дороги не останется.

— Что мешает нам это сделать сейчас?

— Две вещи мешают, и обе серьёзные, — Виктор поднял палец, потом второй. — Первая. Вода хлынет вся разом сюда, потому что тут самое низкое место. Поднимать надо сверху, снаружи, а нас в этот момент внизу быть не должно совсем.

— Принято. Вторая?

— Вторая хуже первой. Сил у меня столько нет, — он развёл руками. — Я сейчас, вот здесь, подниму сажень породы. Ну две подниму, если поднатужусь, и потом сутки лежать буду пластом. А тут работа на весь свод, Всеволод, тут на неделю работы. Мне бы камней зарядных, тех самых, зелёных, коими отец во время болезни питался. Штук десять надо, и это я ещё сильно скромничаю.

— План принимаю, — сказал я. — Камни будут у тебя. Твоя часть работы начнётся, когда мы выйдем наверх и уведём отсюда всё живое.

— Тогда я пока послушаю землю получше, — кивнул Виктор. — Мне надо знать, где у этой чаши края находятся. Но одно уже сейчас сказать могу: не подниму я нас к провалу наверху. Тут обрушится всё, и мы либо в это озеро подземное упадём, либо под сводами будем похоронены.

Он опустился на одно колено и приложил обе ладони к полу.

— Понял, — кивнул я. — Значит, мы уйдём другой дорогой.

Я тем временем потянулся вверх, сквозь три сажени камня, к четвёртому члену нашего отряда.

Тишь отозвалась немедленно, будто камня между нами не лежало вовсе. Я показал ей то, что мог. Завал у нас за спиной, единственный проход впереди и то направление, в котором этот проход уводит.

Тишь ответила по-своему, и от её ответа мне стало заметно легче.

Она уйдёт поверху и пойдёт над нами по земле, отслеживая нас сквозь камень. Она найдёт место, где ход выходит наружу, и будет ждать нас там столько, сколько понадобится.

— Наверху у нас часовой, — сказал я вслух, чтобы слышали оба. — Тишь пойдёт над нами и встретит на выходе.

Слава кивнул и снова повернулся к воде.

Свет по стенам мигнул и почти погас. Зеленоватые пятна разом ушли в тень, будто кто-то прикрыл их сверху ладонью, и через два вдоха разгорелись обратно, заметно слабее прежнего.

Я потянулся к ближней колонии и позвал грибы снова, и они отозвались неохотно, вполсилы.

Грибы почуяли беду заметно раньше всех нас.

— Барин, — сказал Слава на удивление спокойно. — Там шевелится.

Я подошёл к нему и посмотрел туда, куда смотрел он.

Кромка чёрной воды у провала изменила свои очертания. Ровной дугой по камню она больше не лежала. Вода вытянулась в нашу сторону тремя языками, и языки эти ползли к нам совершенно беззвучно.

По воде в трёх местах прошла рябь изнутри, против всякого течения.

Валерьян в своём проломе над озером задёргался и завыл на одной тонкой ноте, и вой этот слышал я один.

— Уходим, — скомандовал я. — Виктор, поднимайся!

Сокольников встал на ноги одним движением и посмотрел уже не на пол, а на завал за нашими спинами. Осыпь, по которой нас сюда смыло, легла глухо, до самого свода, и разбирать её пришлось бы целую неделю с лопатами.

Выход из зала оставался один, и уводил он в темноту вниз по течению подземной жилы, туда, где вода уходила в чёрный провал и дальше, под ущелье, на запад.

Слава посмотрел в ту сторону и мотнул головой.

— Барин. Этот ход же в сторону аномалии ведёт…

— Выбор у нас с вами из двух вариантов, и оба скверные. Первый вариант — мы остаёмся здесь и разбираемся вон с теми языками. Второй — идём к аномалии и ищем выход уже оттуда, здесь нас Виктор не поднимет. Второй мне нравится значительно больше, потому в этом случае у нас есть хоть какой-то шанс.

— Понял, — сказал Слава и первым шагнул к проходу.

Валерьян дёрнулся из пролома следом за нами, но вдруг остановился в нерешительности.

— Иди, дед, — позвал я. — Слышишь меня? Бросай эту дыру и иди за нами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидел, как в нём борются двое. Один из этих двоих был хозяином здешней земли и стоял в проломе уже сколько времени.

Потом Валерьян отлепился от камня, и серебристый свет потянулся за нами длинной дрожащей ниткой. Всё-таки послушал. Удивительно, что даже спорить не стал. Видимо, совсем сил не осталось, и про год он мне безбожно врал.

Мы пошли в темноту, к той самой границе, против которой мой род поставил когда-то девять печатей.

Тем временем первый язык воды дотянулся до места, где мы стояли, и лизнул сухой камень.