— Своей волей, — повторил я за Владимиром. — Из рук в руки. Знакомые слова. Мне их уже говорил один человек, и стал он в итоге серым песком на собственном полу.

— Я знаю, чем закончилась история Йозефа фон Штерна. Не придирайтесь к словам.

— Тогда знаете и то, почему его история так закончилась, — парировал я. — Взятое силой не держится. Значит, и у вас так же. Вырвать эту сумку из моих рук вы можете хоть сейчас, вон сколько воды за спиной. Только в ваших руках она станет пустой. Верно?

Владимир не ответил, и молчание его стоило любого ответа. Вот, значит, как. Вся его дорога сюда, вся выпитая река, все три излучины против течения не стоили ничего без одного моего слова. Мы стояли друг напротив друга у обмелевшей чаши, и торговался на самом деле только он.

А когда торгуется вторая сторона, первой торопиться некуда.

— Расскажите про то, что идёт за вами. Создаётся впечатление, будто вы целую армию водяных тварей разбудили, — сказал я. — Вы обещали забрать это с моих земель. Хочу знать, что именно вы забираете.

— То, чего не звал, — голос его остался спокойным. — Я шёл вверх по вашей реке и брал из неё живое, потому что без этого не дошёл бы. Через какое-то время на глубине проснулось нечто и двинулось следом. Оно старое, Всеволод Сергеевич. Старше меня, а я, уж поверьте, немолод! Я его не будил нарочно. Я всего лишь… случайно снял с его постели одеяло.

Одеяло, значит. Тихая говорила мне о том же, только по-своему. Она держала его сон всем живым своей реки, а Владимир это живое выпил, и держать стало нечем.

Выходит, те твари, что теперь управляют реками, подчиняются не Владимиру. А чему-то иному.

— И теперь это самое «оно» шлёт тварей по моим деревням, — подметил я.

— Теперь оно проснулось, — поправил он. — А тварей оно растило всегда, если выдавалась возможность, просто прежде им не велели вставать.

Я смотрел на него и делал то, что умею делать лучше всякой магии: читал каждое его слово.

Первую важную деталь я уловил ещё при встрече. Он сказал «то, что принесли на спине» раньше, чем я снял пальто. А сумка была скрыта под пальто, и увидеть её он не мог. Значит, знал заранее, что я несу и куда именно.

Вторую мне выдали его руки. О годах собственной неволи он говорил как о чужой беде, без единого движения в лице. А при слове «шкатулка» пальцы его правой руки сошлись и разошлись, будто что-то пересчитывая. Я видел это движение в купальне, когда сказал ему о смерти Штерна.

Так у этого человека выглядело волнение.

Оставалась третья проверка, и я задал вопрос, который задал бы любому контрагенту с чересчур гладким предложением.

— Допустим, я отдал вам свою шкатулку. Вы ушли, как обещали, с водой и с тварями. А то, что проснулось на глубине, тоже уйдёт с вами?

Он ответил не сразу.

Пауза была короткая, на полвздоха, но в моём прежнем ремесле за такие паузы платили состояния. Человек молчит перед ответом обычно в одном случае: когда правда ему невыгодна, а соврать нельзя.

— Оно пойдёт за мной, — проговорил Владимир наконец.

— За вами, — повторил я. — Вернее, за тем, что будет у вас в руках. Вниз по реке. В Волгу. Мимо Васильевки, мимо Волгина, мимо всех городов и деревень, что стоят по берегам. Оно ведь идёт не за вами, Владимир. Оно идёт за шкатулкой. Вы это знаете с самого начала, потому и просите её так вежливо.

Стеклянные глаза его не дрогнули, и это тоже был ответ.

— Вы предлагаете мне не спасение, — закончил я. — Вы предлагаете перевести беду на чужой счёт. С моих земель она снимется, тут вы не врёте. И покатится по чужим. По людям, которые мне никто и которых я в глаза не видел, но которые почему-то не кажутся мне подходящей платой за тишину в моём пруду.

— Они вам никто, — согласился Владимир. — Странный вы человек, Всеволод Сергеевич. Вам предлагают убрать войну с вашего порога, а вы считаете чужие жизни.

— Работа такая. Я тут санаторий, вообще-то, строю. Сам уже своего рода лекарь. У нас чужих порогов не бывает, — я поправил ремень на плече. — Встречное предложение. Вы остаётесь и помогаете закрыть то, что разбудили. Вы знаете воду так, как мне не узнать её никогда. Вдвоём у нас есть шанс уложить его обратно.

— Нет.

— Даже не подумаете?

— Я думал об этом три ночи, пока оно шло за мной по руслу, — впервые за разговор в стеклянном голосе прорезалось что-то, похожее на усталость. — Я не боец, барон. Я много лет не видал свободы. Всё, что умею, — это отдавать жизнь и не умирать. Да ещё бегать — этому научился недавно. Признаюсь, сам от себя не ожидал. А касаемо того, что проснулось в ваших реках… Уложить этого духа… Или чем он там является? В общем, победить его я не могу. И вы не можете. Отдайте шкатулку, и оно уйдёт следом за мной туда, где вас нет.

— Нет, — отрезал я.

После этого мы помолчали. Вода в чаше за его спиной стояла неподвижно, и светлая полоса обсохших камней вокруг неё стала шире.

— Тогда я возьму из вашего Истока столько, сколько нужно для дороги, — сказал Владимир. — Согласия на это мне не требуется.

— Не возьмёте.

— Кто мне помешает? Вы?

— Я.

Виктора и Славу я отослал наверх, за кольцо деревьев, и оба поняли без объяснений. Ружьё против воды бесполезно, а вот утонуть человек в ней может прекрасно. Тишь ушла с ними, и уходила она задом, не сводя глаз с чаши.

Мы остались вдвоём, и Владимир шагнул назад, в воду, по колено, по пояс, и вода приняла его без кругов. Драться с водой я не умел, зато целый год учился другому. Вокруг чаши стояло кольцо деревьев, старше которых на моей земле не было ничего, и корни их, лежавшие под всем ущельем, хотели пить.

— Пейте, — сказал я им.

Дуэль наша со стороны выглядела, наверное, странно. Никто не метал молний и не кричал заклятий.

Владимир поднимал из чаши горбатые волны и гнал их на меня, а я уходил за деревья, и мох под волнами вспухал и выпивал их досуха раньше, чем они доходили.

Противник собирал воду из почвы под моими ногами, чтобы выбить опору, а корни выпивали её у него из-под рук. Он расходился туманом и собирался за моей спиной, а я гнал его жаждущей корневой сетью обратно к чаше, шаг за шагом.

Убить его было нельзя, я понял это на второй минуте. Бьёшь корнем, но колотить воду бессмысленно. Разливаешь, а он собирается. Зато его можно было сушить. Каждый раз, когда я отрезал его от чаши и мох начинал пить из него самого, он терял в размере и в плотности, и собирался всё медленнее, а края его плыли.

Я загнал его на сухой камень в десяти шагах от воды и уже прикидывал, сколько он продержится, когда он показал мне то, чего я не предусмотрел.

Он потянул из меня жидкость, и никакого удара при этом не было. Просто в горле у меня разом пересохло, губы стянуло, и по жилам пошла тяжесть, какая бывает на третий день горячки. Человек по большей части состоит из воды, сказал я как-то Кирсанову, и теперь эта простая истина выходила из меня по капле, через кожу, навстречу его протянутой руке.

Вот тогда, на этой тяжести в собственных жилах, мне стало страшно по-настоящему.

И ещё кое-что случилось в ту же минуту. Квартирант, молчавший всю дорогу, шевельнулся. Не чтобы помочь. Он вжался глубже, на самое дно, как вжимается в угол камеры человек, когда мимо ведут кого-то страшного. Игнатий Карлович Вельский, не боявшийся ни богов, ни каторги, страшился того, что стояло на сухом камне. И я запомнил это.

А потом сделал единственное, что оставалось. Упал на колени, вбил обе ладони в землю и позвал всё кольцо деревьев разом.

Корни встали между нами стеной. Не для удара, для заслона, живой частокол в два человеческих роста, и тяга оборвалась, потому что тянуть воду сквозь столько жадной древесины не смог бы и он. Я стоял на коленях, дышал и слушал, как за частоколом плещет.

Когда корни разошлись по моему слову, Владимир был уже в чаше. По грудь в своей стихии, там, где мне его не достать никаким мхом.

Мы посмотрели друг на друга, и оба всё поняли. Выгнать его из воды я не мог, зато мог впитывать его воду растениями хоть до скончания века. А он не мог убить меня, потому что мёртвый своей волей ничего не отдаёт, а значит, не мог и шкатулку отобрать.

Пат, и в шахматах за такое пожимают руки.

— Ничья, барон, — сказал он из воды.

— Пока да, — согласился я. — Сейчас исправлю.

Пока он в чаше — будет пить. Ночь, две, неделю, сколько понадобится, и всё это время моя вода будет уходить в деревни мёртвой, а купели стоять пустыми. Выгнать его я не мог.

Значит, надо было запереть кладовую, и как это делается, я знал. Знал не из книг, а из самой земли. Девять печатей моего рода, узлы, вплетённые основателем в корни древнейших деревьев, держат границу с аномалией уже которое поколение, и плачено за каждую было кровью Дубровских. Моя кровь на рогах Моха когда-то сняла похожую мелкую печать случайно.

Кровь на корнях могла её поставить.

Исток стоял в кольце древнейших деревьев. Всё, что требовалось, у меня было под ногами и в жилах.

Я понимал, к чему это может привести. Что произойдёт позже. Но риск этот неминуем. Иначе с ситуацией не справиться.

Вынул нож, снял перчатку и резанул левую ладонь поперёк, глубоко, чтобы хватило. Потом опустился на колени у ближайшего корня, положил на него раскрытую рану и заговорил с кольцом так, как говорил с лесом. Не приказом. Просьбой хозяина, который платит вперёд.

— Замкнитесь, — мысленно произнёс я. — Возьмите Исток в кольцо, корень к корню, и не пускайте к воде никого, ни сверху, ни снизу, ни меня самого, пока я не приду с новой кровью и не попрошу открыть.

Кровь уходила в кору, и я чувствовал, как просьба идёт по кольцу от дерева к дереву. Предки мои ставили такие узлы наружу против аномалии, отгораживая своё от чужого. Я первым из рода ставил печать внутрь, запирая Исток даже от самого себя. Правильно это или нет, спросить было не у кого.

Кольцо замкнулось, когда кровь из ладони перестала идти.

Корни сошлись под чашей и над ней, свились в живую горловину, и вода Истока встала. Не замёрзла, не ушла, просто сделалась недоступной. Я почувствовал это всем своим чутьём, и в ту же секунду это ощутил и Владимир.

Чаша Истока выдавила его, как пробку. Он вылетел на обсохшие камни, мокрый, смазанный по краям, и впервые за оба наших разговора я увидел на его лице что-то живое. Он не понимал. Он стоял в двух шагах от воды и не мог взять из неё ни капли.

— Печать рода, — объяснил я, перетягивая ладонь платком. — Кровь Дубровских. Мой Исток теперь закрыт для всех, включая меня. Пить вам тут больше нечего, Владимир. Река выпита вами же, чаша заперта мной. Хотите, повторю встречное предложение?

Он выпрямился, и края его перестали плыть. На последнем дыхании, видно, держался. На том, что успел взять.

— Вы удивительно дорого делаете простые вещи, барон, — сказал он ровно. — Ничья, которая стоила вам крови и Истока. Что ж. Считайте, что сегодня вы не проиграли.

— А вы?

— А я привык не выигрывать. Много у меня лет такой практики.

Он не ушёл, просто исчез. Стёк с камней тонкой плёнкой, плёнка разбежалась по трещинам, и через три вдоха на обсохшей полосе не осталось ни его, ни сырости. Куда он делся, не подсказало мне ни чутьё, ни лес. Пить на моей земле ему было негде, идти некуда, и всё же он улизнул, и итог наш я записал бы себе в прибыль только наполовину.

Додумать эту бухгалтерию я не успел.

Под ущельем загудело, и гул шёл снизу, из-под камней, ровный и тяжёлый. И тут я понял, что происходит.

Вода, что веками шла к Истоку подземными жилами, упёрлась в мою печать, как река в плотину. А вода, встретив плотину, не останавливается. Она ищет, где ниже.

В дальнем конце чаши, там, где всегда лежала сухая осыпь, камни просели, охнули и провалились, и из провала ударил фонтан высотой с дерево. Сверху, от кольца, ко мне уже бежали Виктор со Славой, и крикнуть им «назад» я успел, а вот они вернуться не успели.

Зато Тишь успела. Змея метнулась от воды раньше всех нас, одним длинным броском, вверх по камням, туда, куда воде было не дотянуться. Она чуяла поток за секунду до того, как он пришёл, и в поток не пошла.

Осыпь поехала вся, земля под ногами раскрылась, и нас смыло в темноту всех троих.

* * *

Очнулся я на песке, в темноте, и первым делом, ещё не открыв глаза, сосчитал. Сумка на ремнях, за спиной. Нож на поясе. Сапоги полны воды. Жив.

— Барин! — голос Славы прокатился по темноте гулко, как в бочке. — Живой?

— Живой. Виктор?

Виктора я нашёл чутьём раньше, чем он отозвался, по слабому теплу в пяти саженях. Его прибило к камням, и он наглотался, но дышал. Я дополз, перевернул его на бок, и он выкашлял воду, без паники.

Мы сбились в кучу на песчаной отмели и подсчитали потери. Ружья ушли. Торбы с солью ушли. Фляги ушли. Огниво у Славы вымокло насквозь. Из всего сухого при нас остались нож, белая рукавица у Славы за поясом и моя сумка.

Потом я потянулся по связи вверх, сквозь камень, к четвёртой из нас. Тишь отозвалась сразу, и от сердца у меня отлегло. Она была наверху, живая и сухая. Легла на краю провала, головой к дыре, и сторожит. Третья застава, которую моя змея выбрала себе сама, и спорить с ней я не стал бы, даже если бы мог докричаться. Наверху у нас теперь был часовой, и он знал, куда нас унесло.

Про сумку я понял не сразу, а когда мне стало не по себе. Всю дорогу она текла, мочила холстину, капала на ходу. Здесь, под землёй, у самой воды она была сухая. Совершенно, до последнего шва.

Думать об этом было некогда, сначала требовался свет.

Лес сюда не доставал, ощущение было такое, будто у меня часть тела онемела.

Мы где-то глубоко.

Зато на стенах, там, где камень был влажный, сидело кое-что растущее, и с этим я был знаком. Грибы, те самые, что освещали нам всю дорогу. Здесь они спали. Я потянулся к ближней колонии и тихо позвал их.

Стены засветились зеленовато, пятнами, но после полной темноты этого света хватило с избытком, и я услышал, как Слава выдохнул сквозь зубы.

Мы стояли не в пещере. Уж слишком ровными здесь были стены. Кто-то это место обрабатывал, грубо. И в десяти шагах от нашей отмели из камня были вырублены три широкие ступени. По ним когда-то ходили. Судя по тому, как затёрло края, ходили очень давно и очень долго.

— Всеволод, — тихо сказал Виктор. Он стоял, приложив обе ладони к стене, и слушал землю. — Над нами сажени три камня. Мы под ущельем, чуть в стороне. И вот что. Земля тут старая, копаная. Этому ходу не годы. А века.

— Кто, интересно, под моей землёй копал века назад?

— Не знаю. Только копали к воде. Все ходы, что я слышу, сходятся туда, — он кивнул в темноту зала, вниз по течению подземной жилы. — И туда же ушла вода из провала.

Мы пошли в ту сторону, потому что другого пути у нас не было, и первыми под ноги легли кости. Сначала редкие, потом слоями, рыбьи, звериные, птичьи, целые пласты, спрессованные временем. Я поднял одну и понял на ощупь то, что видел уже дважды за эту неделю. Кость была иссушена. Не обглодана, а выпита до последней капли живого, сухая и лёгкая, как рукавица у Славы за поясом.

Таким свойством обладает не только Владимир. Я то всё на него спихивал, но нет. Если верить его словам и словам Тихой, где-то в недрах водоёмов прямо под моей территорией обитает что-то ещё.

Потом сверху к нам спустились корни.

Они свисали через свод, толщиной в моё туловище, мёртвые, серые, и уходили обломанными концами в чёрную воду у стены. Виктор задрал голову, приложил ладонь к ближнему корню, потом к стене, и долго молчал.

— Я знаю это дерево, — сказал он наконец. — Точнее, знал. Дуб на седьмой версте к востоку, тот, что сгнил. Мы с тобой мимо него ходили, ты ещё сказал тогда, что печать на нём мёртвая.

Печать номер четыре. Одна из девяти. Тот самый дуб, который, как мы с Валерьяном считали, сгнил от старости, и печать умерла вместе с ним.

Я знал судьбу каждой из девяти, потому что за всё это время обошёл каждую. И почти за каждую заплатил.

Третью, к северо-востоку, я подпитал своей силой в первый же месяц, и она пережила даже пожар.

Седьмую, на землях Шатунова, вычистил от его дурной магии крови и поднял на ноги.

Юго-западную, которую сорвал Тенелист, поставил заново, живую, связав дуб с Истоком и собственной кровью.

Из всех мёртвых непочиненной оставалась четвёртая, да и то потому, что чинить там было нечего. Дерево погибло, а печать живёт, только пока живо дерево, так мне сказала сама земля.

И я хорошо помнил, как этот дуб выглядел сверху. Кора кусками, ветви голые, и трещина через весь ствол, широкая, от корней до середины. Я тогда ещё подумал, что его будто раскололи изнутри, подумал и забыл, потому что объяснения не было.

Теперь объяснение висело у меня над головой.

Я стоял под его мёртвыми корнями и смотрел, куда уходят их концы. В воду. Обломанные, выеденные, высосанные, они уходили в воду, и по ним, как по соломинкам, из дуба когда-то выпили жизнь.

Снизу. Из-под земли, куда не смотрел ни я, ни отец, ни дед, ни сам основатель рода. Вот отчего ствол раскалывало изнутри. Дерево, из которого пьют через корни, сохнет от сердцевины, а сохнущая сердцевина рвёт ствол.

— Дуб не сгнил, — сказал я вслух. — Его выпили. Отсюда, снизу, по корням. Печать не умерла своей смертью, Виктор. Её съели.

И следом пришла иная мысль.

Печати предков вплетены в корни. В деревья. В сушу. Основатель ставил их против аномалии, что лежит к западу, и ставил на земле, потому что по земле в его время и ходила беда. А под землёй, по водяным жилам, граница моего рода не заперта ничем. Никогда не была. Всё, что Поволжская аномалия могла отдать в подземную воду, она отдавала туда беспрепятственно много лет.

Была у меня и ещё одна мысль, но её пришлось отложить на потом.

Одна печать у меня не такая, как у предков. Юго-западная, новая, моей постройки. Я сам своими руками связал её с Истоком и со своей кровью. А Исток я час назад запер, и что теперь происходит с печатью, которая из него пьёт, я не знал.

Мой пост, за который род когда-то получил эти земли, был дыряв снизу. Весь, по всей границе.

Вскоре, пройдя через зал, мы нашли ещё кое-что.

Вода собиралась здесь в чёрный провал посреди пола и уходила в него без звука. А стены вокруг провала, от пола и выше моего роста, покрывал нарост.

Вблизи стало видно, из чего он сложен. Слои, тонкие, серые, спрессованные пласты сухого, и в каждом угадывалась своя шкура, такая же, какие оставались от омутников на берегу. Сотни оболочек, а может, и тысячи. Враг не просто посылал их наверх. Он их растил, как пасечник растит пчёл, выпускал за живым и снимал урожай, слой за слоем, год за годом.

Я протянул руку, не касаясь, и прочёл нарост по-лекарски, как читаю раны.

Верхние слои отдавали свежим, недельным. Тем, что я уже видел.

Река. Мавки, рыба, ил, всё, что выбрал Владимир, дошло сюда и легло в стену. А под свежим, глубже, лежали слои старые. Десятилетия слоёв, век, а то и больше.

Владимир не мог наложить эти слои. Он ведь только-только оказался в моих землях. Старые оболочки копил кто-то другой, тот, кто жил под этой водой всегда, и Владимир сказал мне у Истока чистую правду.

Он его не привёл. Он его разбудил.

Слава тронул меня за плечо и молча показал на стену выше нароста.

В верхних, свежих слоях, там, куда доставал зеленоватый свет, из серой массы проступали очертания. Маленькие, похожие на человека фигурки. И было их много, десятки, и все лежали головами в одну сторону, к реке. Я не знал, как выглядят мавки, они никогда не показывались мне из воды целиком. Теперь узнал.

Сёстры Тихой, все её пропавшие, весь её малый народ лежал в этой стене свежим слоем, и где-то среди них лежало то, из чего она собирала своё тело. Ведь тело Тихая, как я уже понял, потеряла.

— Уходить надо, барин, — сказал Слава очень тихо. — Не наше это место.

Он был прав, и я уже хотел согласиться, когда увидел у провала свет.

Он был не грибной, а серебристый, и висел над самым краем чёрной воды. Знакомый свет.

Источает такой только один человек. А точнее, не человек, а призрак.

— Дед…

Так вот он куда запропастился!

Валерьян висел в проломе между наростом и провалом, растянувшись поперёк, как затычка в дыре. Сил в нём осталось очень мало. Я понимал, что призрака нельзя убить второй раз. Но увиденное всё равно выглядело очень уж нехорошо.

— Дед! Валерьян! Это я, слышишь?

Мне уже было не важно, что Слава и Виктор сейчас искренне не понимают, с кем я говорю. Поскольку сил у деда, чтобы показываться другим, не оставалось. Важнее было самому понять, что происходит.

Лицо его повернулось ко мне. Он смотрел на меня и не узнавал.

— Серёжа? — голос шёл будто издалека. — Нет… Серёжа сгинул. Николай? Ты зачем сюда, Николай, я же велел к воде не ходить…

Он перебирал имена моего рода, мертвецов, одного за другим, и каждое имя резало хуже ножа. Видимо, все эти дни он висел в этой дыре один, затыкая собой то, что не должно было выйти, и платил за каждый час собой же. Своей энергией как минимум.

— Я Всеволод, дед. Внук. Ты меня ещё белкой пугал. Вспоминай давай! А потом учить ещё всему будешь, — пытался достучаться до него я.

— Всеволод… — он напрягся. — Внучок. Ты… Нет. Нет, тебя тут быть не должно. Я затем и ушёл молча, чтоб ты не полез. Скажи я хоть слово, ты бы полез. А если полез бы, так и принёс то, что…

Он осёкся, и взгляд его упал ниже моего лица, на ремни и на сумку у меня за спиной.

И я увидел, как призрак приходит в ужас.

— Так ты её принёс, — выговорил Валерьян, и голос его на этих словах собрался, окреп, стал привычным дедовским голосом. — Внучок. Ты принёс её домой. Слушай меня, времени нет. То, что в ней лежит…

Договорить он не успел.

В этой темноте, у меня за спиной, негромко щёлкнула крышка шкатулки.