Каморка Архипа находилась во флигеле. Внутри стоял спёртый, тяжёлый дух болезни. Архип лежал на кровати, скомкав простыню, и дышал мелко, со свистом. Лицо его блестело от испарины. При виде меня он попытался было встать, но со стоном рухнул обратно.

Я окинул его быстрым взглядом и, даже не прибегая к магии, понял — сильная лихорадка. Тогда я обратился к своему чутью. Никаких красных искр, никаких магических проклятий. Просто человек сгорел от простуды. Здесь всё было настолько просто, что и специальное образование не требовалось для постановки диагноза.

— Степан, зови Варвару, — велел я. — Живо.

Варвара примчалась через пару минут с сумкой через плечо. Окинула Архипа строгим лекарским взглядом, поцокала языком и без лишних слов принялась за дело.

Она приложила ладони к его пылающему лбу, прикрыла глаза, и я почувствовал, как по комнате потянуло лёгкой прохладой. Магия Варвары вытягивала жар ровно и уверенно.

Лицо Архипа на глазах начало бледнеть, дыхание выровнялось.

— Жить будешь, — сообщила она, убирая руки, и достала из сумки пару холщовых мешочков. — Заваришь вот это, пить трижды в день. Обычная лихорадка, ты простудился где-то на ветру. Дня три полежишь в покое, попьёшь отвары — и встанешь как новенький. А то довёл себя, дурень, до беспамятства! Чего ж молчал-то? К нам не шёл?

Архип отвернулся к стене и виновато засопел.

Варвара раздала последние указания Степану и упорхнула обратно в лечебницу. Слуга тоже вышел, отправившись на кухню ставить воду для отвара.

Мы остались вдвоём.

Я придвинул табурет, сел у кровати и скрестил руки на груди.

— А теперь рассказывай, — спокойно произнёс я.

Архип продолжал изучать узоры на стене, натянув одеяло до самого подбородка.

— Да что рассказывать, барин… Варвара же сказала — простудился.

— Архип. Ты в прошлой жизни был знатным мошенником и болтуном. Язык у тебя подвешен так, что ты мертвого заговоришь. А тут сидишь второй день в каморке, горишь от жара и молчишь как партизан. Отчего вдруг такая скромность? Ты же не робкого десятка. Думал, помираешь и решил никого не тревожить? Не поверю.

Архип тяжело вздохнул. Повернулся ко мне, и я увидел, как на его бледное лицо наползает густой, пятнистый румянец — и на этот раз совсем не от лихорадки.

— Барин… — он замялся, комкая край одеяла влажными пальцами. — Стыд-то какой. Я ж думал, это не простуда. Я думал… ну… болезнь это. Постыдная. Которую от баб подхватывают.

Я поднял брови. Вот так поворот!

— И где же ты её подхватил?

Архип вздохнул ещё горестнее.

— Да в Васильевке… Нашёл там себе, значит, зазнобу. Вдова она, справная баба. Ну я и это… Ездил к ней, когда время выпадало. А на обратном пути из Саратова, пока камни вёз, крюк сделал, заскочил на часок. А к ночи как скрутило! Жар, трясёт всего, кости ломит… Я и решил, что наградила она меня дурной хворью. Как теперь к целителям нашим пойду? К Елизавете Павловне или к Варваре девчонке? Да я сквозь землю готов был провалиться! Срамота же! Вот и решил отлежаться, думал, может, само пройдёт…

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня медленно распускается искреннее, неподдельное облегчение.

В мире, где по рекам плавает рыба, начинённая магической отравой, где из-под земли лезут чудовища, а тайные школы строят козни, мой курьер просто завёл интрижку в соседней деревне, подхватил банальную простуду и накрутил себя, решив, что заболел постыдной болезнью.

Я не выдержал и коротко рассмеялся. Архип вжал голову в плечи.

— Смейтесь, барин. Я ж понимаю… Дурак я.

— Дурак, — согласился я, отсмеявшись. — В следующий раз, Архип, с любой хворью сразу к лекарям. Без раздумий. Иначе я тебя сам отругаю так, что позор перед Варварой тебе покажется детским лепетом. А зазнобе своей из Васильевки передай, чтобы в дом тебя мокрого и простуженного не пускала, пока чаем не отпоит.

— Передам, барин, — шмыгнул носом Архип, и в глазах его появилось заметное облегчение. — Всенепременно передам.

Я поднялся с табурета. Одной проблемой стало меньше, причём решилась она самым нелепым и комичным образом из всех возможных. Хоть какая-то отдушина за эти безумные дни.

Теперь можно было со спокойной душой возвращаться в подвал к отравленной рыбе.

* * *

За окном вечерело, а Всеволод всё не приходил…

Лиза сидела в кровати, обложенная подушками, и смотрела, как догорает над корпусами короткий ноябрьский закат. Книга лежала на одеяле раскрытой на той же странице, что и час назад. Читать не получалось уже давно: все её мысли, к её немалому удивление, были только о нём.

В последнее время жизнь её вообще сложилась странным образом. Половину жизни она думала о пациентах, а вторую — о нём, и границы между половинами таяли на глазах. Ловила себя на том, что, считая чужой пульс, прислушивается к шагам в коридоре, а растирая порошки, прикидывает, вернулся ли он из города.

Скрывать это было крайне сложно, и давалось ей такое с немалым трудом.

А потому сегодня, едва узнав, что барон подъезжает, она выскочила на крыльцо, не раздумывая ни мгновения. И плевать ей было, что при подъёме с кровати у неё закружилась голова и пол качнулся под ногами. И плевать было, что на лестнице она споткнулась и едва не переломала себе ноги: ступени она потом считала уже шёпотом, держась за перила обеими руками, почти как её же лежачие больные.

На крыльце она даже успела выбрать себе место. Не у самых дверей, чтобы не выдать, что караулила, и не в стороне, чтобы он увидел её первой. Заготовила и первую фразу, спокойную и лекарскую, про то, что рада видеть его в добром здравии.

Когда бричка встала и он спрыгнул на землю, Лиза стояла и изо всех сил изображала сдержанность, приличную старшему лекарю. Получалось ровно до той минуты, пока не увидела его улыбку. А там уже не сдержалась, и щёки вспыхнули сами, без предупреждения, и заготовленная фраза пропала без следа: вместо неё вырвалось короткое и глупое «я ждала».

Вспоминать об этом было и сладко, и совестно разом.

Как же тяжело оказалось носить в себе столько всего…

— О чём думаешь, больная?

Голос раздался у окна, и Лиза вздрогнула всем телом.

Окно стояло распахнутым настежь. Когда оно успело открыться, девушка не заметила, как и не заметила холодного ветра, прошедшего по палате, и того, что на подоконнике, подобрав под себя ноги, уже сидела Ярина. Настолько глубоко Лиза ушла в собственные мысли.

— Да так. Ни о чём, — она смяла одеяло руками.

— Неправда, — Ярина склонила голову набок. — Вижу же: о нём думаешь. Я давно заметила, больная. Когда ты думаешь о нём, браслет твой поёт. Громче. И чаще.

Лиза накрыла запястье ладонью, сама не заметив этого движения.

— Ты тоже его слышишь? Неживое?

Она постаралась вернуть себе серьёзное выражение лица, и это ей удалось: навык был отработан годами у постелей тяжёлых больных, где лицо лекаря не имеет права жить своей жизнью.

— Отчасти, — Ярина задумалась, глядя куда-то в потолок. — Для меня этот звон — песня. Хотя нет, даже не так… Я чувствую, как всё сущее отражается от дерева, от леса, от растений. Каждый предмет даёт свою волну, и волны эти я читаю.

— Ты говорила, лес тоже источает звуки? — полюбопытствовала Лиза, подбирая под себя одеяло.

— Источает. И звуки его меняются в зависимости от окружения. Это сложно… описать словами. Я просто слушаю с детства и понимаю. Так же, как ты ощущаешь больных.

— И правда, — Лиза приподнялась на подушках. — Мне иногда одного взгляда хватает, чтобы поставить диагноз. Даже опрашивать не надо.

— Я давно заметила, что тебе нет равных среди наших, — Ярина покачала ногой, и голос её сделался вкрадчивым. — А теперь скажи мне, лекарка. В скольких случаях ты лгала, что не можешь справиться сама?

Лиза отвела взгляд, потому что вот этого она не выдержала.

— Не притворяйся, — Ярина смотрела на неё с подоконника не мигая. — Я знаю: иногда ты обращалась к нему нарочно. Звала туда, где справилась бы одна. Да я бы и сама так делала на твоём месте, чего уж. Помнишь же, нам с тобой велено подружиться. Вот я и пытаюсь, — последние слова она процедила. — Пойди и ты мне навстречу.

Лиза долго молчала, разглаживая одеяло на коленях. Скрывать очевидное перед ней выходило глупо.

— Знаешь, я ведь тебя боялась, — сказала вдруг лекарка, и слова эти удивили её саму. — С первого твоего появления на этих землях. И вовсе не из-за него, это потом уже началось. Ты смотришь на человека и видишь его насквозь — всё, что он прячет. Рядом с тобой невозможно притворяться, а я притворяюсь половину своей жизни. Профессия обязывает.

Ярина моргнула, и по её лицу прошло что-то незнакомое, короткое, чему Лиза не успела подобрать имени. Похоже, честности она ожидала меньше всего.

— Уже не боишься?

— Уже устала бояться. И… Ты права. Да, — признала она наконец. — Не всегда я была беспомощна. Но я не хочу, чтобы он об этом знал. Всё, что я делала, было для того, чтобы заполучить его внимание. Делаю, как умею. Не надо ему об этом говорить.

— Думаю, он и без меня догадывается. Знаешь ли, его непросто провести, — Ярина хмыкнула.

— А я ведь тоже кое о чём молчу, — Лиза подняла глаза, и голос её выровнялся. — Не говорила ему, например, что ты за ним очень часто подсматриваешь. Уж не знаю, замечает он или нет. Хотя нет, знаю.

Ярина поднялась с подоконника и выпрямилась во весь рост.

— Пару раз я видела, как он ловит твой взгляд, — продолжила Лиза, не отводя глаз. — И отводит свой. Так что и в твоём случае он всё понимает, не переживай.

— Иногда мне кажется, что бы я от него ни пыталась скрыть, оно всё равно выльется наружу, — Ярина помолчала и усмехнулась без всякого веселья. — Имей это в виду и ты, когда в следующий раз будешь придумывать… — она запнулась, подбирая слово, — … что-нибудь. Например, повод, чтобы он наконец надел этот браслет.

— Второй браслет потерян, — серьёзно ответила Лиза, хотя ни единому своему слову не верила.

— Не потерян. Он носит его при себе, я слышу серебро сквозь его карман. А теперь подумай, лекарка: чего же он медлит?

Лиза молчала, и Ярина ответила за неё.

— Когда тебя лечили, всплыл один нюанс. Про то, что бывает после застёжки. Любое магическое воздействие на одного из пары, доброе ли, злое ли, делится на двоих. Поровну. Нет, он не боялся, что ты его заразишь, ты не думай. Наоборот. Он готов был взять твоё на себя.

— Понимал, что я в любом случае выздоровею, — медленно проговорила Лиза, и картина последних недель складывалась у неё глазах. — А сам он… Он же постоянно рискует собой. Каждый месяц. Под землёй, у озера, с этой рыбой теперь.

Она знала, что значит делить чужую боль, лучше многих: лекарь делает это каждый день. Но всегда оставался выбор, сколько взять и когда остановиться. Застёжка же этого выбора не оставляла.

И выходило, что он медлил вовсе не из страха. Он выбирал между её безопасностью и её правом решать самой, и решал пока в пользу первого, ни о чём её не спросив. За это хотелось разом и обнять его, и отчитать по всей строгости лечебного распорядка.

— Вот именно, — сказала Ярина.

Она подошла к кровати вплотную и посмотрела на Лизу сверху вниз, и в жёлтых сумерках глаза её стояли совершенно серьёзные.

— И ещё я знаю вот что. Ты хочешь, чтобы он это сделал. Со всем этим нюансом, с делёжкой пополам, со всеми его рисками. Ты готова принять смерть вместе с ним. И только поэтому я стану бороться чуть меньше.

— Почему ты вообще не отступишь? — Лиза прищурилась. — Он уже сделал выбор.

— А ты бы отступила, выбери он меня? — серьёзно спросила Ярина.

Лиза помотала головой раньше, чем успела подумать.

— Вот именно, — кивнула друидка и шагнула обратно к окну. — Так что запомни, больная. Пока он не защёлкнул браслет на своём запястье, ничего ещё не решено.

Она поднялась на подоконник одним текучим движением, и окно закрылось за ней само.

* * *

До самого вечера я провозился с рыбиной и почти ничего нового не узнал. Вторая тушка повторила первую до последней искры, третья отличалась только числом гроздей вдоль хребта.

Я перепробовал на них всё, что умел: силу каплями и потоком, травяные вытяжки с солью и даже огонь лампы. Искры прятались от любого подхода, уходя в толщу тканей, и к сумеркам я обнаружил, что стою над столом с пинцетом, который мелко постукивает о столешницу в такт моим мыслям. Я разжал пальцы и отложил инструмент в лоток, аккуратнее, чем требовалось.

Ответа у меня не было, и это выводило из равновесия сильнее самой рыбы. Вельский, сидевший сейчас в тряпичной кукле, наверняка знал ответ и не мог говорить при всём желании. Тридцать лет назад он видел эту хворь и знал, чем её остановили.

А знание это лежало теперь в набитой паклей голове, без языка и без рук!

Зато на моё тело он больше не претендовал. Надо признать, что в нашем споре я предпочёл немого консультанта разговорчивому сожителю, и с этим выбором теперь жить.

Наверху я умылся, переоделся в чистое и поправил перед зеркалом сюртук. Вечер у меня был спланирован, а обещания такого рода я нарушать не собирался ни при какой рыбе.

Я уже направился к дверям, когда раздался стук.

— Войдите.

Вошёл Степан, и по лицу его я сразу понял, что новости у него хорошие.

— Хорошо вы с Архипкой поговорили, барин, — доложил он с порога. — Он уже почти здоров. Есть отказывался все прошлые дни, а нынче тройную порцию запросил, — Степан усмехнулся в усы. — И язык у него вернулся раньше ног: лежит и заливает, как он в Васильевке чуть ли не медведя с дороги согнал. Позавчера помирать собирался, а нынче герой героем.

— Стало быть, точно здоров. По Архипу это первейшая примета. Кстати, вижу, вы с ним сдружились, — улыбнулся я.

— Да, барин. Мы с ним иногда вечерками в картишки играем. Не на деньги, вы не переживайте.

— Я не волнуюсь, Степан. Тебе доверяю. Ну и Архипу тоже, в какой-то степени.

Степан усмехнулся ещё раз, оценив, кому здесь можно доверять. Потом замялся, и я заметил у него в руках свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Я принёс, что вы просили, барин. Ещё вчера привезли, да вам всё недосуг было. Расплатился, как было велено.

Принял свёрток, развязал бечеву и развернул бумагу.

Внутри лежало именно то, что я заказывал, и выглядело оно даже лучше, чем представлял. Посмотрел на предмет полминуты, прикидывая, и решил, что Лизе точно понравится. Затем завернул всё обратно.

— Благодарю, Степан. Свободен до утра.

Вниз я спускался в настроении, какого не испытывал уже неделю. Потом шёл к санаторию и думал, что за весь этот безумный день мне наконец-то причитается что-то хорошее. На пару часов можно отложить в сторону мысли об отраве с искрами, о монстрах и списках, и провести вечер так, как проводят его нормальные люди.

Крик догнал меня ровно на полпути к санаторию. Человеческий и короткий, он пришёл со стороны прудов, и я развернулся раньше, чем стих отзвук.

Лес передал мне образ в ту же секунду. В голове всплыла чёрная вода незамерзающего пруда, того, что за дальними купальнями. И бледные длинные пальцы, уходящие под воду вместе с Фомой.

Озёрная тварь вновь вышла на охоту, и одна из её порождений сидела в моём пруду. И пришла она по подземной воде — тем самым руслом, что теперь тянулось под всеми моими землями.

Чудовище, которое молчало все эти дни, которое мы посчитали обессиленным, начало забирать моих людей.