Я среагировал быстро. Мои сопровождающие даже дёрнуться не успели.

Лекаря в моей голове больше не было, подсказывать стало некому, но некоторые вещи вбиты в память так глубоко, что работают сами. И в прошлой жизни я знал, что делать, когда человек давится.

Я шагнул вперёд, обогнул прилавок. Рванул торговца на себя, развернул его спиной и обхватил сзади обеими руками, сцепив их в замок под дыхом, и резко всем весом дёрнул внутрь и вверх.

Торговец вздрогнул, выкатил глаза, но кусок сидел плотно.

Дёрнул ещё раз. И в этот момент, находясь с ним в таком плотном контакте, я потянулся к нему своим лекарским чутьём, сканируя тело насквозь.

Сделал это на автомате и лишь потом сообразил, что чутьё должно было уйти вместе с Вельским — это не моя магия. Но оно не ушло…

Удушье было самым обычным. Жадность сгубила: мужик откусил слишком много и вдохнул не вовремя, кусок копчёного мяса намертво перекрыл дыхание. Искра, которую я видел, была здесь ни при чём. Но чутьё показало и её.

Третий толчок. Из горла торговца со свистом и хрипом вылетел злополучный кусок рыбы и шлёпнулся прямо в колотый лёд. Мужик обмяк в моих руках, судорожно втягивая воздух. Здоровый цвет лица начал возвращаться.

А вот красная искра никуда не вылетела. Пока торговец давился, она отделилась от проглоченных волокон рыбы и, словно паразит, юркнула сквозь стенку пищевода.

Я попытался зацепить её своей магией, вытянуть следом за куском, но она не поддалась. Она скользнула глубже, в сплетение сосудов, к самому сердцу, и замерла там, слившись с его жизненной силой. Тронь её сейчас — и я разорву ему сердце.

Торговец осел на землю, кашляя и растирая шею. Он был спасён от удушья, но то, что теперь поселилось внутри него, было вне моей власти. И я понятия не имел, когда эта искра проснётся и что сделает с его телом.

Мужик прокашлялся, отдышался и принялся благодарить, тряся мою руку обеими своими.

— Вот уж не ожидал, барин! Не в то горло попало, бывает же! Если б не вы, да я бы… — он махнул рукой, не договорив, и по этому жесту было ясно, что произошедшее он понял по-своему. Для него всё выглядело просто: подавился человек — с кем не бывает. — Николой меня звать, барин. Вы за спасение рыбку возьмите, любую, какую захотите! Я вам теперь жизнью обязан. Если ещё что понадобится, обращайтесь всегда, для вас всё будет!

Я поднял руку, останавливая этот поток благодарностей.

— Ничего мне от тебя не надо, Никола.

— Ну что же вы, барин! Как ничего?

— Хотя нет… Кое-что мне всё-таки надо. Рыбу твою заберу. Всю вот эту.

Никола моргнул, и в глазах его встал немой вопрос. Рыбы на прилавке лежало изрядно: пласты во льду, копчёные связки на жердях, и ещё два короба стояли под прилавком, полные доверху. Такой улов просто так не дарят.

— Опасна она, потому и забираю, — объяснил я. — А не из выгоды или благодарности твоей.

Донести до него следовало ясно, иначе не поймёт сегодня, завтра снова встанет за прилавок и будет торговать той же отравой.

— Рыба эта ядовитая, Никола. Убивает она не сразу, постепенно. Ты её ел?

— Ел, знамо дело, — он растерянно оглянулся на прилавок. — Какой же торговец свой товар не пробует. Вкусная же…

— Больше не ешь. Возможно, ещё пара кусков — и ты достиг бы того состояния, при котором она начинает убивать. Лучше её вообще никому не трогать. Ни есть, ни продавать, ни раздавать. Она забирает жизнь медленно, и никогда не знаешь, когда захочет взять своё.

— И что же делать, барин? — было видно, что Никола испугался не на шутку.

— Мы её сожжём.

Никола сглотнул и спорить со мной не стал. Он ещё не успел отдышаться после удушья, а мой авторитет держался теперь на этом кашле крепче, чем на баронском титуле.

Рынок к вечеру расходился, и ряды пустели один за другим. Костёр мы договорились развести у дома Николы. Жил он на окраине Волгина, в приземистом домике при огороде, деревенском по всем приметам, кроме городской нумерации на воротах. Там, во дворе, мы и развели огонь, и туда, в пламя, полетела вся рыба, пластами и связками, а следом и оба короба.

Горела она дурно, с чадом, и дым от неё тянулся в чёрное небо. Над Волгином уже высыпали звёзды, крупные и зимние, и по двору плясали отсветы.

— А скажи мне, Никола, — спросил я, глядя в огонь. — Ловил эту рыбу кто-то ещё, кроме тебя?

— Так все её ловят, барин! — он даже удивился вопросу. — Последние дни прямо много идёт, косяком прёт, только снасть закидывай. Вся наша братия на ней сидит.

— Тогда слушай и передай всем. Рыба эта отравлена, и яд действует незаметно. Сейчас ничего не видно. Заметно станет, может, через неделю, может, через месяц. Но яд своё заберёт у каждого, кто ел.

Никола выслушал, посерьёзнел и кивнул с решимостью человека, которому поручили важное дело.

— Так я прямо сейчас готов, барин!

Он ушёл в дом и вернулся с двумя подростками, заспанными и взъерошенными. Сыновья его выслушали отца, покосились на меня и на костёр и умчались в темноту в две разные стороны: рыбаков в Волгине Никола знал наперечёт, братия у них была одна, и весть по ней разносилась быстрее любой почты. Наказ сыновьям Никола дал простой: передать своим, чтобы несли рыбу сюда — барин велел жечь.

Первого рыбака мы дождались только через час, и пришёл он без рыбы. Зато возмущения в нём было на троих: он встал напротив меня через пламя, упёр кулаки в бока и заговорил, не поздоровавшись.

— Это что же вы такое надумали, барин⁈ Тридцать лет я рыбу ловлю, и не было ещё такого, чтоб кто-то травился, коль свежая она! Свежую рыбу отродясь никто не переводил! Вы что-то путаете, барин, не иначе!

— Не путаю.

Я поднялся с чурбака и посмотрел на него сверху вниз. Хотя ростом мы были одинаковы. Умение это я вынес ещё из прошлой жизни, со сложных переговоров, где оно ценилось дороже костюма.

— А вот скажи мне: проверять хочешь? Дети твои будут месяц эту рыбу есть. А через два месяца зачахнут. Этого хочешь? — прямо спросил я.

Рыбак сглотнул, и кулаки его сползли с боков.

— Вижу, что нет. Только я дальше тебя вижу: детям своим не дашь, а другим продашь. Так по всему городу эта рыба и разойдётся, и половина твоих друзей умрёт. Я не придумываю и не путаю. И я готов возместить всё купленное.

Вот тут его глаза и загорелись знакомым огоньком, и человек этот понял всё до конца: алчный и прижимистый, из тех, кто горе меряет убытком.

— Ежели возместить, барин, тогда вопросов нет, — совсем другим голосом сказал он. — Тогда чего же, несём!

— И ловить больше не станешь. Я своих людей у реки поставлю. Пока эта рыба ходит в здешнем русле, люди мои будут стоять и сторожить.

Он кивнул, уже прикидывая в уме сумму возмещения, и ушёл за своим уловом.

А я понимал, что завтра же обо всей моей самодеятельности будет знать граф Бойков. Скупка чужого улова, костры до утра, посты у реки: такое в уездном городе не утаишь, и вопросов от графа будет тьма. Лучше, если он узнает от меня первым.

Бумага и перо у Николы в доме нашлись, походная печать лежала при мне. Я написал графу короткое письмо, изложив суть без подробностей, заверил оттиском и вручил вернувшемуся из темноты старшему сыну Николы.

— Снесёшь в дом графа Бойкова. Скажешь, что от барона Дубровского, срочное.

— А до утра не подождёт, барин? — парнишка переминался, и по лицу его было видно, что набегался он за вечер достаточно.

— Не подождёт.

Чтобы не обижать гонца, я вручил ему десятирублёвую бумажку. Для здешнего простого люда деньги это были большие, и усталость с парнишки сдуло разом: он просиял, спрятал деньги за пазуху и умчался в ночь так, что только пятки сверкнули.

Через четверть часа прибежал второй сын, младший.

— Батя! Барин! Там ещё двое едут, торговцы рыбные! С обозами!

Эти поняли угрозу с первого раза. А я чутьём своим ещё на всякий случай проверил, и правда — в каждой рыбине сидела ядовитая искра. И все они были изменены — разные по форме и размеру. У одной рыбины и вовсе три глаза разглядел. Неизменной оставалась лишь красная чешуя.

Так мы её и жгли до самого утра.

Обозы подходили один за другим, и с каждым новым торговцем повторялась одна и та же история, только всё короче. Первый ругался у костра добрую четверть часа. Второй выслушал про детей, посопел и сдался на пятой минуте. Третьему хватило слова «возмещу» и взгляда на два пылающих короба: против барина, который жжёт рыбу за свои деньги, аргументов у торгового человека не находилось. Схему я отработал на первом и дальше вёл разговор в три фразы, не тратя лишних слов.

Между обозами братия грелась у огня и вела разговоры, а я сидел рядом и слушал.

— Двадцать лет по этой реке хожу, — рассуждал пожилой рыбак, подбрасывая в костёр связку. — Язь всегда был, куда ему деться. А чтоб вот такой, красный да жирный, да косяком под самым льдом — это совсем недавно как началось. Аккурат после того грохота, что за лесом стоял. Мы ещё гадали: гроза, не гроза…

Я отметил про себя и этот грохот, значит, звуки моих разрушений аж досюда дошли. И рыбаки, сами того не зная, чертили мне карту беды: когда пошла, откуда и куда возили. Возили, по их словам, пока только в Волгин, до уездных ярмарок дело дойти не успело, и хоть здесь нам повезло.

Никола грел чай на краю костра и подливал всем, а рыба летела в огонь коробами, и костёр пришлось раскладывать дважды.

Одного человека из рыбаков я выделил особо. Сам Никола единственный ни разу не заикнулся про возмещение. Его улов сгорел первым, а когда я сам сказал ему про деньги, он только рукой махнул, мол: вы мне, барин, жизнь спасли, какие там деньги?

Такие люди в чужом краю дороже любых постов, и этого человека взял на заметку. Я следил за сожжением сам, до последней связки, и заодно вёл разговоры: расспрашивал каждого рыбака, кому продавал и сколько.

Торговали они по-разному: сам Никола со своей маленькой лодочкой ловил понемногу и продавал в одиночку, у других на рядах стояли кто сын, кто наёмный работник. Все до единого пообещали прислать списки покупателей.

Ярина сидела у огня всю ночь с ношей под накидкой, и со слов Николы записывала первый список сама: кто покупал и сколько брал, свежей или копчёной. Строчки ложились ровно, и к рассвету бумага была исписана с обеих сторон.

С этими списками мы и тронулись домой. Первым делом по возвращении бумаги уйдут Сухомлину: пусть сверит имена покупателей с книгами санатория, не окажется ли среди любителей копчёного моих пациентов и людей.

От квартиранта я, можно сказать, наконец избавился. Только радости это особой не принесло, потому что проблем меньше не стало.

* * *

К поместью мы вернулись только к полудню следующего дня.

Первой встречать меня вышла Лиза: она стояла на крыльце, кутаясь в платок, и сошла по ступеням раньше, чем бричка остановилась.

— Ты же должна лежать, — улыбнулся я ей.

— Как я могу лежать, когда ты приехал? — она вернула мне улыбку, и щёки её загорелись. — Я ждала.

Позади меня фыркнула Ярина, и следом захрустели её удаляющиеся шаги. Через пять шагов она обернулась и показала мне куклу, приподняв её из-под накидки.

— Я подумаю, что с этим делать, Дубровский.

Я лишь кивнул ей на это без единого слова. В этом не сомневался: если кто и сможет создать Вельскому новое тело, то только она. Столько фамильяров, сколько она уже сделала на этих землях, во всей губернии не наберётся.

Скрип, завидев хозяйку, сорвался с конька крыши и опустился ей на плечо. А на соседнее плечо взобралась артефактная мышь, выбежавшая из-под крыльца, и устроилась там по-хозяйски, обвив хвостом ворот накидки.

С создателем этой мыши, к слову, тоже предстоял разговор. Другом он в итоге оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Только вот по своей ли воле — вот в чём вопрос.

— Ты бледный весь, — сказала Лиза, вглядываясь в моё лицо. — Отдохнул бы.

Говорила она это, будучи сама не краше меня. Румянец, проступивший на её щеках при встрече, уже сошёл, и под глазами лежали круги. Здоровье после отравления возвращалось к ней медленно, хоть она и целительница, и пусть питал её артефакт сердца, в разы умножающий её силу. Яд уже забрал своё и теперь неохотно отступал.

— Некогда отдыхать. В реках нынче ядовитая рыба появилась.

Я достал из брички плетёную корзинку с крышкой. В ней лежали три рыбины из вчерашнего улова, которые я оставил для своих целей. Понять, что с ними не так, следовало раньше, чем списки покупателей превратятся в списки больных.

— Позволь помочь, — Лиза потянулась к корзинке.

— Нет. Иди отдыхай.

— Сева, я лекарь, — она не убрала руки. — В реках отрава, а ты меня отправляешь отдыхать. Кто тебе скажет про дозы и сроки, про то, как оно пойдёт по телу? Хотя бы записи мне принеси.

— Принесу. А сегодня вечером зайду сам. С сюрпризом.

Вот это сработало на ней лучше любых приказов. Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, проверяя, не увожу ли я разговор в сторону, потом слегка улыбнулась и отправилась к санаторию. Смотрел я ей вслед дольше, чем собирался, и ладонь сама легла во внутренний карман, где второй месяц лежало серебро с листьями по ободу.

* * *

Трёх рыбин я отнёс в подвальное помещение поместья, где располагалась наша травяная лаборатория.

В последнее время я сидел тут всё чаще один. Лиза с Павлом Демьяновичем перебрались в новую лабораторию при главном здании санатория: после ремонта оно расширилось, появились дополнительные помещения, и им так стало проще, без вечной беготни со склянками туда и обратно.

Я выложил одну тушку на стол, придвинул лампу и тяжело вздохнул.

Отдохнуть хотелось и мне самому. Первая моя жизнь прошла в гонке за деньгами и успехом, и в иные моменты я сам не понимал, зачем мне это превосходство. Просто хотелось чего-то достичь и быть первым, и в этом желании прошли десятилетия. И к чему меня всё это привело: во второй жизни я сижу в подвале и выковыриваю пинцетом красные чешуйки из мёртвой рыбы.

Чешуйки, к слову, рассказывали о многом и без вскрытия. Красный цвет не принадлежал этой породе изначально: впустив в себя красную искру, рыба мутировала, и чешуя перекрасилась вместе с ней. А ведь в прошлой жизни я говорил себе, что на том свете отосплюсь. Вышло ровно наоборот: вместо отдыха я стоял над разделочным столом с ножом в руке.

— Задумчиво выглядишь, внучок, — раздался за спиной голос Валерьяна.

— Да вот думаю, — ответил я, не оборачиваясь. — Вторая жизнь, конечно, штука хорошая. А ещё лучше было бы, не будь в ней столько проблем. Я бы, может, хотел не с этим вот разбираться, а раз в неделю ходить на рыбалку. Один, в тишине, с удочкой. Пусть даже с магической, если обычных в этом мире не водится.

Валерьян усмехнулся у меня за левым плечом.

— Жизнь лёгкой не бывает, внучок. Потому я и выбрал тебя — того, кто с этой ношей справится.

— Не сомневаюсь.

— А про рыбалку ты это зря, — добавил дед после паузы, и голос его сделался тише. — Я вот за всю жизнь так на неё и не выбрался. Всё с делами рода разбирался, куда там с удочкой сидеть! Думал, на старости лет наверстаю. А теперь времени у меня навалом, хоть сутками на берегу сиди. Только удочку этими руками уже не удержать. Ты уж выберись как-нибудь, внучок. Хоть разок. За нас обоих.

Я промолчал — на подобное и возразить было нечего.

Я вскрыл рыбине брюхо и достал внутренности. Руки делали работу сами, памятью прошлой жизни: точно так же я потрошил собственный улов после рыбалок, на дачной веранде, под чужие разговоры. Совпадало между ними всё до последней мелочи, и внутренности лежали ровно те же, что и тогда, на даче.

И вот тут я понял, что за экземпляр передо мной. Обычный волжский язь, каких в здешних реках испокон веков ходили тысячи. Искра не создала новую тварь, она взяла местную породу и перекроила под себя.

Дальше я повёл по тушке лекарским чутьём, медленно, вершок за вершком. Искры сидели в ней закономерно: гроздьями вдоль хребта, у больших сосудов, и плотнее всего в печени. К мясу с боков они почти не спускались, и оттого Никола, евший свой товар который день, ходил до сих пор живым: ему везло брать куски с хребта пореже.

Потом я попробовал одну из искр тронуть напрямую. Подцепил пинцетом надрезанную ткань, подвёл к искре каплю силы, самую малую, на пробу. Огонёк от этой капли не погас и не поддался. Он ушёл глубже, в толщу мышцы, тем же скользящим движением, каким нырял сквозь пищевод торговца. Рыба лежала мёртвая, выпотрошенная, а эта дрянь в ней двигалась так, будто была живой и от лекарской силы пряталась в глубину тканей.

Именно это за всю ночь понравилось мне меньше всего. Отраву, которая прячется от целителя, обычными средствами не выведешь.

— Слыхал я про отравление, — сказал Валерьян, видя, чем я занимаюсь. — Давай подробнее, внучок.

Я поведал деду всю суть. Валерьян слушал молча и под конец замотал головой.

— И это не считая того, что разбуженную тварь мы так и не добили, — закончил я. — Сил мы её лишили, возможно, потому она и не показывается. А что, если она тоже?..

Я поднёс пинцет с красной чешуйкой к самой лампе. На свету она отливала тёмным, венозным цветом.

— В таком случае мы понятия не имеем, что этот яд сделает с ней, — сказал я.

— Думаю, скоро узнаем, — ответил Валерьян. — Реки в наших краях не замерзают полностью.

Наверху за дверью раздался осторожный стук.

— Войдите! — отозвался я.

По лестнице спустился Степан с подносом в руках. Поставил передо мной тарелку с едой, придвинул чай под самый нос и выложил рядом конверт с графским вензелем.

— Из Волгина доставили, барин. От графа Бойкова, нарочным привезли, — сообщил слуга.

Я вскрыл конверт тут же, не откладывая ножа. Граф отвечал коротко и по делу, в своей манере: меры необходимые примет, предупреждения в газетах выпустит нынче же. Но для запрета на лов и торговлю «красной рыбой» ему нужны серьёзные доказательства: одних слов барона, пусть даже уважаемого, для губернских бумаг недостаточно.

Значит, ему подавай доказательства. Я отложил письмо и задумался над остывающей едой. Улов с искрами у меня имелся, только магию в нём увидит не каждый: моё чутьё для губернской комиссии не аргумент. Трёхглазая тушка тоже: её объявят природным уродством — такое и без всякой отравы бывает, хоть и крайне редко.

Нужен был либо больной с ясной картиной, либо способ показать отраву обычному человеку. Где взять первое или второе, я пока не представлял.

Степан между тем так и стоял рядом, переминаясь.

— Барин, вы бы это… Как освободитесь, Архипа бы посмотрели. Лихорадит его. Второй день в своей комнате сидит, не выходит.

— А почему он к целителям не пошёл? — спросил я с прищуром. — У нас их целый санаторий.

— Сказал, у них и так работы полно, не хочет отвлекать. Слово с меня взял, что не пойду к ним. Думается мне, дело там не в простуде, раз он так говорит. Но вы же вроде как и не целитель, барин. Может, поможете?

— Сейчас разберёмся, — ответил я и поднялся из-за разделочного стола.