— Лжёшь, — процедил я.

Сохранить спокойствие на этот раз не вышло, и злость свою я показал. Чересчур удобно легла эта чума в последнюю минуту. Слишком уж это походило на цену, назначенную утопающему.

— Сам посмотри! — прокричал Вельский сверху.

От уплывающей в высоту фигуры отделилась размытая сфера. Она медленно опустилась, вытягивая вниз бледный луч, светясь тем же синим, что и звёзды, и легла над водой в трёх шагах от меня, покачиваясь на невидимой глади.

Я находился внутри собственного сознания — это уже понял. Здесь столкнулись две души, и всё вокруг было построено из того, что мы оба носили в себе. А значит, и этот кусочек света попал сюда не снаружи. Он был моим, просто мне его не показывали.

Я подошёл к сфере и коснулся её ладонью.

Видение развернулось передо мной в тот же миг. Вода из разрушенного озера уходила вниз, в подземную реку, и река несла её дальше, под все мои земли: подземное течение проходило под баронством от края до края, это я знал и раньше. Только смотрел я теперь не на сам поток.

На дне, в чёрной толще, лежало тело Норова. Пустое, выпитое, оно медленно рассыпалось, и с каждым разом от него исходили искры. Мелкие и красные, они отделялись от мёртвой плоти яростным роем и уходили в течение, и оно разносило их по руслу дальше, под мои земли.

Энергию из этого тела забрали всю, до капли. А вот яд, оставшийся в самой плоти, не забрал никто, и теперь он расходился по воде.

Видение вело меня по руслу, и я узнавал каждый поворот. Жила уходила под восточные деревни, к колодцам трёх сёл. Дальше течение ответвлялось к ключам у санатория, тем самым, что питали купальни до упора. Ещё один рукав сворачивал к Тихой, к рыбным ямам, где деревенские ставят зимние снасти. Искры шли по всем этим дорогам, бесшумно, под землёй, и никто наверху про них не знал.

Что это был за яд, видение не говорило. Оно только показывало, и этого мне уже хватило с избытком.

Я отнял руку от сферы, она растворилась в ночи, и поднял голову.

— Ты скрыл от меня это воспоминание, — понял я. — Водоросли мне его передали через лес. А ты спрятал.

— Скрыл! — крик Вельского делался тише с каждой саженью высоты. — Но теперь признаю! И я знаю, как с этим бороться, барон! А ты не знаешь!

Больше он не церемонился. У него оставался последний шанс…

— Откуда тебе знать про эту дрянь?

— Я видел эту хворь при жизни! — он рванулся в жгутах, пытаясь выиграть время. — Тридцать лет назад, на нижней Волге! Её тогда остановили, и я знаю чем! Спроси себя, барон: успеешь ли ты найти ответ сам, пока она распространяется по твоей воде!

Жгуты потащили его выше, к синим звёздам, и оттуда он уже почти неразличимо молил меня. Он хотел купить жизнь своей полезностью — в этом заключался последний ход. И несмотря на всё, что между нами было, за это я квартиранта судить не мог.

Сейчас он оказался прав.

У меня оставались считанные мгновения до конца, и решение было лучше того, что предлагал он.

Я поднял взгляд на удаляющуюся фигуру, закрыл веки, сделал глубокий вдох и открыл снова.

* * *

Я вновь сидел в доме изгоняющего, примотанный к стулу посреди угольного круга.

Аникей стоял надо мной, держал руку на моём плече, и глаза его смотрели сквозь меня, стеклянные, залитые синим. Губы шевелились без остановки, только слов заклинания я больше не разбирал: работа его ещё шла, хотя сам я из-под воздействия уже вышел.

Тело возвращалось ко мне медленно, по частям. Ноги затекли до полного бесчувствия, верёвка врезалась в запястья, и спину ломило так, точно я вёз на ней воз дров. Горло у меня пересохло. По ощущению просидел на этом стуле не одни сутки, хотя такого быть не могло: лампа на столе выгорела едва на палец.

Первым же делом я проверил самого себя. Пошевелил пальцами правой руки — она послушалась. Только меня. Уже неплохо.

Заглянул на дно собственной головы, туда, где месяцами лежала чужая тяжесть, и впервые за всё это время нашёл там тишину, полную и непривычную. От этой тишины сделалось разом и легче, и тревожнее: дело ещё не было кончено.

— Помести его душу в сосуд, — прохрипел я.

Аникей не отреагировал ни единой чертой лица. Губы продолжали свой распев, синие глаза были пусты.

— Помести его в отдельный сосуд! — повторил я громче, насколько хватило сорванного горла. — И тогда я сделаю всё возможное, чтобы оживить сад. И помочь ей тоже.

Последние слова я выделил так резко, что они отдались в висках. Теперь было ясно: первая наша договорённость была связана с самим садом. Но не с ней. И это по-настоящему напугало изгоняющего.

Ух, да я никогда в жизни столько не блефовал!

Вот теперь Аникей обернулся, медленно и всем корпусом, и заплывшие синим глаза остановились на моём лице.

— Вот так, значит, — проговорил он, и сквозь напев голос его прошёл вторым слоем. — Не смогли договориться сами и заставили старика решать за вас. А ведь сами того не хотели…

— Ты слышал моё условие. Не переиначивай! Дай мне сосуд — и я пойду в твой сад! И хоть всего себя там оставлю, чтобы ей помочь.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь, барин? — напев под его словами не прерывался, и от этого двухголосия по коже шёл мороз. — Изгнать и отпустить есть работа чистая, законченная. А душу в вещь запереть есть работа половинная. Она будет висеть на мне, покуда не кончится. Ремесло моё таких долгов не любит.

— Твоё ремесло любит тех, кто платит сполна. Я заплачу.

Сосуд у меня уже был на примете. В голове всплыла старая тряпичная кукла с ящика у крыльца. О чём я и сказал.

— Нет, — отрезал Аникей.

— Ничего более подходящего нет. Твой дом нищ и пуст, сам видел. Соглашайся. Тебе же выгоднее, чтобы двое боролись за твой сад. И за ту тайну, что ты в нём хранишь.

Спорить с этим было бестолку. Аникей резко оторвал руку от моего плеча. На ладони у него горел синий плотный огонь размером с яблоко. Он не жёг руку и не давал тепла, и внутри этого огня я услышал тот самый голос из подсознания, истончённый до нитки. Вельский уходить не хотел, и слов его было почти не разобрать, но одно пробивалось раз за разом: «Нет, я сделаю всё, нет». Квартирант молил, впервые за все месяцы нашего соседства.

Изгоняющий прошёл к двери, распахнул её свободной рукой, взял с крыльца старую тряпичную куклу и поднёс огонь к ней.

Пламя одним долгим движением ушло в ткань. Кукла вспыхнула вся, от волос из пакли до матерчатых башмаков, огонь прошёл по ней насквозь и опал, не оставив ни подпалины, и голос внутри оборвался.

— Готово, — сказал Аникей, и синева сошла с его глаз.

Он вернулся ко мне, разрезал верёвку и вложил куклу мне в руки. Весила она ровно столько, сколько должна весить обычная тряпичная кукла, и никакого голоса я в ней больше не слышал.

— Я бы на твоём месте, барон, создал ему тело, которое сможет говорить, — сказал изгоняющий. — Думаю, это в твоих возможностях.

— В моих, — согласился я, убирая фигурку за пазуху.

— Вот и славно.

— Почему нельзя было сразу так сделать? — спросил я. — Без ритуала, без пустоты. Взять и переселить. Предложи ты это сразу, было бы в разы проще.

Аникей усмехнулся.

— Потому что душа в неживом предмете ни на что воздействовать не может, — ответил он. — Ни на руку твою, ни на память, ни на волю. Сидит и смотрит. И более того, барин: долго душа в таком сосуде не удержится. Полгода для этой куклы. После чего она вернётся на тот свет, откуда её не достанет уже никто.

— Или я подыщу ему за полгода более подходящее тело.

— Это уже твоя проблема, барон, — Аникей наклонился и ткнул пальцем кукле в матерчатый нос. — И твоя, Игнатий.

Я поднял на изгоняющего долгий внимательный взгляд.

— Всё-таки он не очередной лекарь, — сказал он. — Раз ты попросил сделать для него так. Хотел изгнать, да не смог. Значит, что-то связывает вас.

— Признаюсь, да, — я не стал отпираться. — Он мне помогал немало. И судить его за то, что он хочет свободы, не могу. На его месте я тоже шёл бы на всевозможные ухищрения. Но правда в том, что одно тело мы и вправду не поделим. Оно моё по праву. А для Игнатия я подыщу кое-что другое.

— Однако есть нюанс. Чтобы долг этот на мне не висел, условие моё: приведёшь его ко мне, в каком бы теле он ни ходил. Я должен видеть, чем кончилась моя работа. Может, тогда он и подскажет, как сохранить её навсегда…

— Приведу, — согласился я. — У меня и у самого накопилась к нему масса вопросов, и задавать их удобнее тому, кто отвечает вслух. Но сперва выполню то, что обещал.

Я поднялся с места, уже развязанный. И направился в сад.

Вышел первым, и Аникей ступал за мной след в след. У калитки навстречу мне шагнули двое: Грач с рукой на жезле и Ярина, глядевшая мимо меня, на изгоняющего.

— Как прошло, Дубровский? — спросила она сразу.

— Хорошо, — ответил я. — Вот, держи. Здесь чужая душа.

Я достал из-за пазухи куклу и протянул ей. Ярина посмотрела на тряпичное тело и руки не подняла.

— Неправильная она, — сказала друидка тихо. — Я такое чую, Дубровский. Держать такое при себе…

— Бери и храни, — сказал я. — Как зеницу ока.

Приказ есть приказ, и отказать она не смогла. Взяла двумя руками, осторожно, и убрала под накидку, и по её осанке я понял, что нести эту ношу она будет всю дорогу с прямой спиной.

— Ты поняла, что с этим садом? — спросил я.

— Поняла, — Ярина глянула на чёрные ряды. — Его энергия кое-кого держит. И её не хватает. Сад на последнем издыхании, Дубровский. Моих сил на такое не хватит, сразу говорю.

— Знаю. Моих тоже. Поэтому действовать будем вместе.

Мы прошли вглубь, к яблоне с самым толстым стволом, той, что появилась в этом саду первой. Я положил ладонь на кору, и дерево отозвалось покорно всей глубиной, ровно тем же согласием, что и прежде. Аникей остановился в нескольких шагах позади и молчал.

— Вижу, что подселил ты в этот сад кое-что, — сказал я, не оборачиваясь. — И оно его убивает. Ты думал, энергии жизни от этих яблонь хватит, чтобы её удержать. Но энергии вечно недоставало, и ты сажал всё новые деревья раз за разом. А тут пришла зима. Сад зачах, и теперь его уже ничто не спасает.

Ответа на эти слова я не дождался. Обернулся: Аникей стоял, опустив голову, и по этому молчанию я понял, что во всём оказался прав.

— Сад нужно будет обновлять раз в год, — продолжил я. — Будешь посылать за мной. Лучше всего осенью, когда сил у деревьев уже не хватает.

Про себя я подумал, что в южном климате, где деревья не спят зимой, этой беды не случилось бы вовсе. Или посади он здесь ели вместо яблонь, вечнозелёные держали бы круглый год. Только яблони он выбирал, похоже, не за выносливость.

— Ярина, — позвал я. — Иди сюда.

Она подошла и встала с другой стороны ствола, куклу под накидкой придержала локтем.

— Прикладываем руку и отдаём сколько сможем, — сказал я. — Дерево само разнесёт по остальным.

— А если он на нас потом нападёт? — спросила она совсем тихо, одними губами. — Мы же оба будем пустые.

— Не нападёт. Обо всём договорились.

Она кивнула и больше вопросов не задавала.

Мы приложили ладони, и я открыл себя первым.

Сила пошла в ствол ровным потоком, и дерево приняло её жадно, до дрожи в коре. Следом влилась Ярина, и её поток я почувствовал через общую сердцевину: он бился толчками там, где мой тёк ровно. Дерево приняло оба потока и объединило их в себе. Толчки друидки легли в моё ровное течение, и вниз по корням в промёрзшую почву ушла уже одна общая сила.

На самом дне я задел то, что сад держал в себе. Лёгкое и спящее, свернувшееся в корнях главной яблони, оно вздрогнуло от прошедшего потока и потянулось к теплу всем своим невеликим весом. Я придержал силу, пропуская её мимо, бережно, не тревожа. Будить это раньше положенного срока не следовало.

Сад ответил на два наших потока всей застуженной глубиной.

Первой отозвалась сама яблоня: по чёрным ветвям прошла волна, почки лопнули все разом, и над нашими головами развернулась листва, густая, невозможная для ноября. Энергия ушла ниже, в землю, и вокруг ствола поднялась трава, свежая, ярко-зелёная. Снега здесь не было, одна холодная грязь, и она на глазах исчезала под зеленью, а редкие островки наледи таяли мгновенно, без луж.

Волна пошла по рядам от ствола к ограде. Яблони вспыхивали зеленью одна за другой, ряд за рядом, до самой ограды, и сумерки в саду посветлели от этой листвы. А на главном дереве над нами налились яблоки. Крупные и яркие, они тяжелели на глазах, и ветви склонялись под ними всё ниже.

— Красиво-то до чего! — улыбнулась Ярина, задрав голову.

Улыбалась она редко, и я засмотрелся на эту улыбку дольше, чем следовало. Мысль я откинул тут же привычным усилием: выбор свой я уже сделал.

Из-за ствола главной яблони вышла девочка.

На вид ей было лет семь. Полупрозрачная, она ступала по новой траве в платьице с оборками, не приминая ни травинки. Девочка огляделась вокруг, на листву с яблоками, на зелёный сад посреди ноября, и заулыбалась во весь щербатый рот.

Аникей, увидев её, заулыбался так же широко. Годы сошли с его лица разом.

Девочка бросилась к нему, раскинув руки, и прошла насквозь. Остановилась, обернулась, ничуть не огорчившись: похоже, к этому она привыкла давно.

— Деда, а ты поиграешь со мной? — зазвенел голосок над травой. Девочка оглянулась на нас, задержалась глазами на Ярине и сообщила деду доверительным шёпотом, слышным на весь сад: — А тётя добрая. Только грустная очень. Ой! А где моя кукла?

— Куклу мы отдали хорошему человеку, — Аникей присел перед ней на корточки. — Тому самому, который помог создать всю эту красоту. Ты же не возражаешь?

— Ну-у… — девочка насупилась. — Она была моей самой любимой…

— К сожалению, без куклы не было бы всего этого великолепия, — он повёл рукой вокруг. — Тебе ведь нравились яблоки?

— Да.

— И я принесу тебе новых кукол. Красивых, с новыми платьями. Красными, цвета яблок. Хочешь?

Сомнение медленно уходило с её личика.

— Да!

За моей спиной протяжно, через силу выдохнула Ярина, и я не стал оборачиваться, давая ей время.

— Пора уходить, Дубровский, — глухо сказала она.

Мы простились с Аникеем коротко: всё самое необходимое между нами было уже сказано и скреплено клятвой. Девочка помахала вслед из-под яблони, и калитка закрылась за нами беззвучно, тем же манером, что и открывалась.

За оградой Ярина остановилась и провела ладонью по щеке. Стёрла она это движением быстрым, сердитым, и до этого вечера я не знал, что друидка вообще умеет плакать.

— Это ужасно, — сказала она, глядя на тёмный прогал между ветлами. — Понимать, что никогда не сможешь отпустить самого дорогого человека. Он ведь в настоящем-то не живёт, Дубровский. Весь его сад, вся его жизнь — всё ради неё.

Я кивнул ей, не находя весомых возражений. С одной стороны, она была права. С другой стороны, я видел, какими глазами дед смотрел на внучку, а внучка — на сад. Счастливы были оба, пусть один из них жив, а другая мертва, и судить их со стороны я не взялся бы.

* * *

До города бричка ехала в полном молчании.

Ярина сидела напротив. Грач правил и не спрашивал ничего, только раз оглянулся на нас через плечо, задержал взгляд на накидке девушки и отвернулся к дороге: за годы службы он научился понимать без слов, о чём спрашивать не стоит.

Я считал про себя сроки предстоящей работы. Полгода на всё: подыскать материал, вырастить тело, способное говорить, и переселить туда квартиранта раньше, чем сосуд отпустит душу насовсем. Дерево напрашивалось само, оно было моей стихией.

В Волгин мы въехали уже при свете фонарей, и до возвращения домой я решил пройтись по лавкам: раз уж выбрались в город, глупо возвращаться с пустыми руками.

Первым делом я заглянул в «Лекарственный дом Котелкова». Станислав Андреевич Макеев, хозяин лавки и первый человек, кому я в этом городе продал свои травы, встретил меня из-за прилавка так, что стало ясно без слов: дела идут хорошо.

— Всеволод Сергеевич! — он вышел навстречу, вытирая руки о фартук. — Вот кого рад видеть. Ваши сборы, доложу я вам, уходят быстрее, чем Архип их привозит. Народ распробовал. Особенно лесной, от суставов: на него уже очередь выстраивается, из уезда приезжают.

— Стало быть, увеличим поставки, — ответил я. — Лес у меня большой, травы в нём хватит. Даже зимой.

— Увеличьте, батюшка, увеличьте! — Макеев заулыбался шире и повёл меня вдоль прилавка к дальней полке. Она стояла отдельно от прочих, под стеклом, и на каждом холщовом мешочке темнел оттиск с дубовым листом. — Вот, извольте видеть, под ваши сборы целую витрину отвёл. И знаете, что скажу? Возить под них уже начали. Привозят намедни мешки, говорят, дубровские травы, с тех самых земель. А я нюхаю и вижу: врут. Ваши по-другому пахнут, барин, живым. Я их с закрытыми глазами из сотни выберу.

— Подделки везите мне, — сказал я. — Вместе с именами тех, кто привёз. Разберёмся.

— Всенепременно! И просьба у меня, коли уж вы сами пожаловали. Просят люди чего-нибудь от зимней тоски, когда свету мало и всё не в радость. Есть у вас в лесу такое?

— Поищем. Лес у меня на выдумки богатый.

Мы договорились о новом объёме за несколько минут. Я взял кое-чего для нашей аптеки из того, что в лесу не растёт, и мы двинулись дальше, к рынку: Ярине нужны были свечи, а Грач намекал на табак.

Рынок к вечеру уже сворачивался, но ряды ещё торговали, и я шёл по ним хозяйским шагом, прицениваясь по привычке. Цена на мясо к зиме поднялась, а капуста шла за бесценок: год выдался урожайный, и по этим расценкам я читал уезд не хуже, чем по докладам Сухомлина. Мы прошли мясные ряды, где Грач прицельно сторговал окорок, миновали фруктовые, с мочёными яблоками и зимней антоновкой, и вышли к рыбным.

Вот там Ярина и остановилась как вкопанная.

— Дубровский, — позвала она вполголоса, не отводя глаз от прилавка. — Тебе не кажется это странным?

Я проследил за её взглядом.

На прилавке в колотом льду лежала рыба. Крупная и с блестящей красной чешуёй, с широкой тёмной спиной. Было её много, свежей и копчёной вперемешку. Я перебрал в памяти всё, что водилось в наших реках и озёрах, и ни одной подобной рыбы не вспомнил.

— Ты права, — сказал я тихо. — Я тоже сразу заметил. Таких в нашей округе не водится.

— Да что вы, барин, водится, не водится! — торговец услышал нас через прилавок и замахал руками. — Пошла недавно совсем, косяком, только успевай ловить! Зато вы попробуйте, какая вкусная! Особенно ежели закоптить, с дымком!

Он подхватил с лотка копчёную тушку, оторвал от спины добрый кусок и отправил себе в рот, расхваливая еду с набитым ртом.

И вот тут я увидел то, отчего у меня похолодели ладони.

У его шеи под кожей на один короткий миг зажглась искра. Мелкая и красная, та самая, из видения над чёрной водой, из тех, что взлетали злым роем с мёртвого тела на дне.

Торговец поперхнулся на полуслове, схватился рукой за горло, и лицо его начало наливаться дурной синевой.

Человек прямо передо мной умирал от одного куска рыбы. А тот, кто знал, как бороться с этой заразой, теперь был заперт в кукле и не мог сказать ни слова.