Признаться, сразу же мне захотелось развернуться и уйти.

Шёл я сюда, можно сказать, за исцелением, но уже с порога мне дали понять, что пришёл в ловушку. Человек в душегрейке знал имя моего квартиранта, и непонятно было, откуда и какие у них были договорённости.

— Вижу твоё смущение, — хозяин отступил от двери и повёл рукой внутрь. — Проходи. Я всё расскажу.

Заходить я не спешил, и на то были причины. Могло статься, что приглашали меня в самое логово, из которого больше не выходят, и вежливость хозяина в таких делах не значит ровным счётом ничего.

Я оглянулся на сад за своей спиной. Чёрные яблони стояли рядами до самой ограды, и ближние из них откликнулись на моё внимание охотно, всей кроной до последней голой ветки. В случае чего я дотянусь до них из любого угла этого дома, и они вынесут мне и дверные рамы, и окна вместе с простенками. Да и про собственную восстановленную силу забывать не стоило: за сутки дороги земля наполнила меня почти до краёв. Что мне мог сделать какой-то сухой старик?

Звучало это самонадеянно, поскольку я совершенно не знал, куда иду. Однако и отступить не мог: люди этого ремесла наперечёт. Второго я буду искать не один месяц, если не дольше, и к тому времени может статься поздно. Квартирант к тому сроку получит то, что хотел.

Грача с Яриной я оставил у калитки, коротким словом и без объяснений.

— Внутрь, значит, один пойдёшь, — Ярина покосилась на чёрные ряды яблонь и спорить не стала. — Место звенит, Дубровский. Помни, что мы рядом, за этим забором.

Я кивнул. Их присутствие и в самом деле придавало мне уверенности: в эту ловушку идти было не так страшно. С ними вероятность, что я оттуда выйду, повышается, даже несмотря на мою собственную магию.

Хозяин ждал меня в дверях и на «ты» перешёл первым, будто на правах старого знакомого. Что же, тогда и я не стану разводить церемоний.

— Сперва ответь на один вопрос, — сказал я. — Откуда тебе это известно?

— Всё просто, — усмехнулся он и снова глянул левее моего плеча, тепло сощурившись. — Иди за мной.

— Сперва назовись, — имени мне Нефёдов не передавал, как ни странно.

— Аникеем меня зови, барин. Прозвания у меня давно нет, а имя пока моё. А раз ты и этого не помнишь, значит, я всё-таки оказался прав.

Я и шагнул через порог.

Внутри дом оказался ещё беднее, чем снаружи. Одна горница с печью, стол под единственной лампой да лавки вдоль стен, и всё это выскоблено дочиста, до нищего звона. Аникей прошёл к столу и остановился подле него, глядя на меня.

На столе веером были разложены пять писем.

Я подошёл и узнал печать раньше, чем строчки. Тёмный сургуч с дубовым листом в оттиске, печать рода Дубровских, моя собственная, из ящика моего же стола. Узнал и похолодел, потому что ничего из этого я не помнил совершенно.

— Читай, — сказал Аникей. — Твоя рука писала.

Я сел на лавку и потянулся к крайнему письму.

Буквы в нём были продавлены с такой силой, будто кисть приходилось заставлять писать, и видно было, что руку эту вели, а она упиралась. Игнатий писал, что заперт в теле барина, что дворянин этот занял чужое, и что он, Игнатий Карлович Вельский, желает от захватчика избавиться, то есть от меня.

По спине у меня пробежал знакомый холодок.

— Это первое, — Аникей стоял неподвижно. — Я на него ответил, что справки навёл. Что вы, сударь, умерли давно, тому уже тридцать лет. А стало быть, не дворянин сидит в вас. Это вы сидите в дворянине.

Я взял следующий лист, потом ещё один. Все они были писаны ровным старомодным почерком, с ятями и твёрдыми знаками, тем самым, который я уже видел на листе в собственном кабинете.

В каждом послании Вельский убеждал терпеливо, слой за слоем: прогнать из этого тела нужно именно меня и никого другого. С каждым листом он всё искуснее подбирал доводы.

Во втором письме он давил на закон и совесть: тело занято силой, хозяин его мёртв не по своей воле, и всякий честный человек ремесла обязан вернуть отнятое. Аникей написал в ответ одну строку, которую пересказал мне без бумаги.

— Я ему отписал, что честные люди моего ремесла первым делом спрашивают, кому от возврата станет лучше. Он на это письмо отвечал дольше всего. Дней десять думал.

В третьем письме он ударил уже по другому. Вельский перечислял, кого лечил при жизни: имена с уездами и хвори, от которых отступались губернские доктора. Список шёл на полторы страницы, и составлен он был с умом: половина имён приходилась на волгинские края, на тех, кого здесь помнили.

— На третье я ему ответил, что тороплив он стал не по-лекарски, — Аникей тронул пальцем средний лист. — Человек так не торопится. Живому всегда есть что терять, оттого он и осторожен. А этот подгонял меня в каждой строке.

Четвёртое письмо я дочитывать не стал, хватило первых строк. В нём квартирант писал обо мне: чем я занят, что строю, сколько людей держу и до чего расчётливо веду дела. Выходило у него, что душа во мне холодная и торговая, и тепла от неё этой земле не будет. Написано было до того убедительно, что я бы, пожалуй, и сам поверил, не знай себя изнутри.

Я отложил лист и схватился за голову. Ни приёма ответов, ни отправки собственных писем память моя не сохранила. Ни одной ночи, ни единого конверта, ни поездки Архипа с моим письмом в кармане. Фрагменты переписки были вырезаны из головы чисто, без следа.

— Вижу, Игнатий, не удалась твоя партия, — сказал Аникей, и говорил он не со мной. — Как я и писал тебе в последнем письме. Можешь ты взять власть над рукою. Можешь стереть пару секунд воспоминаний. А больше ты ни на что не способен.

Квартирант откликнулся со дна такой лютой злостью, что у меня свело челюсть и сами собой сжались кулаки. Волна прокатилась по телу и ушла, оставив звон в ушах.

— Он хочет на свободу, — тихо сказал я, разжимая пальцы. — Хочет поменять нас местами.

— Хочет, — согласился Аникей.

— Но свободы он не получит. Тело у нас одно. И оно будет моим по праву.

— По какому праву? — изгоняющий положил передо мной последнее письмо, единственное, до которого я ещё не дотянулся. — Вы ведь обе души пришлые, барин.

Я замер над последним листом на половине вдоха. Потом медленно поднял на изгоняющего взгляд, и далось мне это спокойствие дороже всего разговора.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею, что писано, — он кивнул на лист.

Вельский писал в нём о душе дворянина. О том, что душа эта пришла из чужого мира и заняла чужое место. Сам же он, Вельский, здешний, и он ещё может спасти многих, потому что знания его бесценны и второго такого лекаря земля не родила.

Внутри мне возразить было нечем: по обоим пунктам квартирант писал чистую правду, и с бесценностью знаний я не стал бы спорить даже мысленно.

Вслух я ответил на это совсем иначе.

— Это ложь, — сказал я, и голос мой остался строг и твёрд.

— На что только не пойдёт мертвец ради второй жизни, — Аникей покачал головой. — Даже душу дворянина оскорбил. Я, барин, тоже сперва не поверил. Потому и решил посмотреть на вас лично. И признаюсь: есть у меня способ установить правду.

Соглашаться на проверку в этом доме я не собирался, и о том, кто здесь кого проверяет, стоило вовсе договориться на берегу.

— А если ты тоже солжёшь? — спросил я. — Проверишь, а после станешь сам решать, кто из двоих достоин жить. Так не пойдёт.

Аникей молчал, и в молчании его я дочитал этот дом до конца.

Нищета при ремесле, за которое дерут любые деньги. И выскобленная до звона чистота этой нищеты. Значит, денег он не берёт вовсе, и Нефёдов не ошибся.

Сад в сотню яблонь, выхоженный на мёртвой ноябрьской земле до того, что Ярина слышала его звон с дороги. Значит, всю свою силу этот человек годами льёт в одно место, не себе. И игрушки у крыльца, чистые и прибранные, сложенные заботливой рукой.

Никакая плата этого человека не интересовала вовсе. Ему нужна была магия жизни, чтобы спасти кого-то своего. Либо же знания самого Вельского. Вот он и позволил себе выбирать.

Вот зачем он вступил в переписку с чужой душой и взвешивал двух жильцов в одном теле, примеряясь, который полезнее: лекарь с бесценными знаниями или друид с живой силой. Всю эту переписку он выбирал лекарство.

— Вижу, ко многим лекарям ты обращался, — сказал я. — И бестолку всё. Думаешь, этот мертвец поможет? Нет. И не смотри на все его обещания. Он был достаточно хитёр при жизни, а за тридцать лет после неё хитрости у него только прибыло.

Аникей не ответил, и лицо его стало непроницаемым.

Я поднялся и одёрнул сюртук. Игра эта нравилась мне всё меньше: каким бы ни вышел исход разговора, доверять ритуал человеку, которому мой квартирант промывал разум перепиской, было нельзя. И я пошёл к дверям, не прощаясь.

У самого порога я остановился, резко и сам того не желая, словно пригвоздило.

— До другого изгоняющего, барин, ты не дойдёшь, — сказал Аникей мне в спину. — И сам это знаешь. Считанные недели у тебя. Сам видишь, как ловко тобой управляли, — бумага шелестнула у него в руке. — Письма без твоей памяти. Рука без твоего слова. Дальше всё будет короче.

Знал, потому и зашёл в этот дом вообще, и понимали мы это оба.

Я медленно обернулся к нему всем корпусом.

— В таком случае клятву мне дашь.

Аникей рассмеялся на это, сухо и коротко.

— Клятву, — повторил он, отсмеявшись. — Мне. В моём доме. За работу, которой ты у меня просишь. Лихо ты торгуешься, барин.

— Либо клятва, — продолжил я ровно, — либо не получишь того, ради чего сидишь в этом саду. И в следующий раз я приду не один, а со стражей. Ремесло твоё, сколько я понимаю, тоже незаконно.

— Со стражей, — Аникей склонил голову набок, разглядывая меня. — А с квартирантом своим ты к тому времени куда денешься? Недели у тебя, я сказал. Стража твоя приедет к дому, где живёт один сторож при пустом саде, а ты к той поре будешь смотреть на мир из-за чужого плеча. Плохая у тебя угроза, барин, короткая.

— Плохая, — согласился я. — Потому есть и длинная. Можешь, конечно, сбежать в другую губернию. Начать всё сначала, на пустом месте. А хочешь ли? Сад ты растишь здесь. И игрушки её бережешь пуще цветов и яблонь.

Я подошёл ближе и посмотрел ему в глаза сверху вниз. Намёк он уловил сразу: если он выберет Вельского, сокровище его вовсе до лечения не доживёт.

Тем самым я отрезал ему вообще возможность выбирать.

У Аникея дёрнулся левый глаз, один только раз, и весь гонор ушёл из него разом, стёк, оставив сухого усталого человека в душегрейке.

— Воля твоя, барин, — сказал он. — Дам клятву. Проведу ритуал честно. Но её не трожь.

Трогать кого бы то ни было я и в мыслях не держал с самого начала. Только знать ему об этом было незачем: на переговорах лучше всего работает то, чего ни одна из сторон не ведает достоверно, а именно предел, до которого готов дойти оппонент. Слухи обо мне по губернии ходили разные. Недавно вон дошло, что я одним щелчком пальцев убил монстра, а деревья его обхватили и унесли. Сила, положим, не в щелчке, но городским это строить легенды не мешает, и до этого дома они доходили тоже, судя по его взгляду.

Важному тону, признаться, я в своё время научился у Пушка. Вот кто умел выражать значительность, не имея за душой ничего, кроме хвоста. У меня это так хорошо даже в прошлой жизни не удавалось.

Клятву Аникей принёс тут же, при мне. Он встал посреди горницы, положил правую ладонь на грудь и заговорил старыми словами, от которых по полу потянуло холодом: клянусь ремеслом и садом вести дело честно, ни одну из двух душ наперёд не выбирать и решение отдать самому обряду. С последним словом лампа вспыхнула, принимая сказанное, и холод ушёл в половицы.

Условия остались прежними — теми, о которых договорились в письмах: честный ритуал против моей помощи его саду. Что именно в этом саду нуждается в магии жизни, я уточнять не стал, и он был мне за это молчание благодарен, по глазам видно.

Теперь если бы он самолично выбрал в ритуале Вельского, клятва покарала бы его самого, и знал об этом каждый из нас двоих. Оттого мне стало спокойно, а ему не очень.

Готовился к ритуалу Аникей неспешно и молча. Сдвинул стол к стене, выставил на него лампу, а на свободном полу расчертил угольком широкий круг в две сажени, с петлями по четырём сторонам. Стул он поставил в самую середину этого круга и проверил, не касается ли ножка черты.

— Что бы ты там ни увидел, — сказал он, не оборачиваясь, — с места не рвись. Круг держит обоих, пока цел. Порвёшь, и я за то, что выйдет, уже не отвечаю.

— Понял. Что ещё?

— Больше ничего. Говорить там будешь сам, слушать — тоже. Моё дело здесь, снаружи.

Я кивнул.

— Должен привязать я тебя, — сказал он затем, доставая из-под лавки моток пеньки. — Доверься.

Он усадил меня на стул посреди круга и примотал руки к подлокотникам, а ноги к ножкам, старательно и крепко.

— Ты же понимаешь, что в случае чего это не спасёт, — усмехнулся я. — Как минимум, стул деревянный.

— Это даст мне фору спрятаться, — ответил Аникей без улыбки.

Я усмехнулся ещё раз, уже про себя. В прошлом мире я видел фильмы про изгнание тёмных сущностей с криками и вращением голов. Неужели нечто подобное сейчас будет происходить со мной? Дожил, стало быть, барон, и до такого.

Аникей встал напротив меня, закрыл глаза и запел. Распев пошёл низкий и мерный, на языке, который я узнал со второго слова. Таким письмом были набраны старые заклинания в книгах Валерьяна, и такими же заклинаниями-костылями я сам пользовался в первые месяцы этой жизни, пока не научился обходиться без слов. Знакомый язык в чужих устах звучал иначе: глубже и темнее, с обертонами, от которых дрожало пламя в лампе.

На первой же строке заклинания вспыхнули руны. Они загорелись по всем стенам разом, ярко-синим огнём, ряд над рядом, и на потолке тоже, кругами к матице. Стены эти были расписаны давно и ждали только голоса. Горница налилась синим светом до самых углов, а затем весь этот свет вздохнул и обдал комнату синим ярким пламенем, которое ничуть не грело.

Голос Аникея пошёл по кругу, следом закружилась моя голова, и всё вокруг сделалось ватным и вязким, а пол ушёл у меня из-под ног вместе со стулом.

* * *

Стоял я в черноте, и ноги мои по щиколотку были в воде.

Вода не холодила и не грела, просто держала, ровная и невидимая в темноте. Ни ряби от моих движений, ни отражения звёзд на ней не было, и по этому отсутствию я понял, что стою в месте, где законы моего мира спрашивать бесполезно. Я задрал голову: высоко вверху, невозможно далеко, горели звёзды, все до единой синие, и свет их не доставал до воды.

— Вот мы и оказались вдвоём, — произнёс голос у меня за спиной. — Давно хотел с тобой встретиться.

Я обернулся к говорящему без всякой спешки.

Вельский стоял в пяти шагах, и выглядел он моложе, чем я его себе представлял. Лет сорока на вид, сухой и прямой в спине, с кистями рук, которые я узнал бы из тысячи: узкие ладони и длинные сильные пальцы хирурга. Сюртук на нём сидел ладно, только крой был старый, тридцатилетней давности, из тех времён, когда это тело ещё принадлежало ему.

— Встретились, — согласился я. — Говори, зачем звал.

— Предлагаю договориться, — он шагнул ближе, и вода под ним не шелохнулась. — Мы можем поделить это тело, Всеволод Сергеевич. По-хорошему, по-соседски. Дни тебе, ночи мне, или как условимся. Ты даже не представляешь, как далеко мы способны зайти вдвоём. Мои знания и твои возможности. Я много лет собирал то, чего не знает ни один живой лекарь, а ты владеешь силой, которой не было у меня.

Он говорил и медленно ходил по воде, и руки его двигались в такт словам, привычные к чужому вниманию.

— Помнишь ночь с укусом? Вспомни честно. Мой надрез спас твоей лекарке руку, а может, и жизнь. Это я умею делать всегда, каждую ночь, для любого из твоих людей. Вместе мы подняли бы медицину этой страны на век вперёд. Ты строишь санаторий, а я дам тебе способы лечить то, что нынешняя наука зовёт приговором. Больницы, школы, тысячи спасённых. Подумай, барон. Такого союза этот мир ещё не видел.

Говорил он вдохновенно, весомо, с той самой убедительностью, которой хватило на пять писем незнакомому изгоняющему. Такому человеку легко поверить, поэтому стоило помнить, кто передо мной.

— Нет, — сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно. Знаю, чего ты хочешь: победить меня, а потом забрать тело себе. Я читал письма, Игнатий Карлович. И ты достаточно давно сидишь в моей голове, чтобы я понимал всю твою подноготную. Ты хочешь остаться один. А я тоже не желаю делить себя с кем-либо.

— Письма, — он остановился. — Они были ошибкой, согласен. Я испугался, барон. Тридцать лет темноты, потом чужая голова, и в ней ни угла своего. Испуганный человек делает глупости, а испуганный мертвец делает их вдвое. Забудь письма. Я предлагаю тебе честный раздел при свидетеле, здесь и сейчас.

— Честный раздел предлагают до того, как попробуют выселить хозяина через изгоняющего. Не после.

Вельский помолчал, и лицо его не дрогнуло.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда рассуди по чести, ты ведь любишь считать. Ты пришёл из другого мира. А я всегда был здесь, я лечил этих людей, ходил по этой земле, говорил на этом языке тогда, когда тебя в нём ещё не было. Мы оба умерли, барон, оба, и в этом мы равны. Так почему же тело достаётся тебе, а не тому, кто больше достоин?

— А с чего ты взял, что достойнее ты? — жёстко спросил я. — И вообще, выбирал не я и не ты. Выбирал род Дубровских, когда призывал душу в опустевшее тело. Им не нужен был очередной лекарь, Игнатий Карлович. Лекарей в их роду отродясь хватало отменных. И можешь не начинать про свои бесценные знания: род не за знаниями шёл. Роду нужен был тот, кто сможет его поднять, отстроить и продолжить. Выбрали меня.

Эти слова ударили по нему сильнее всего. Столько лет он считал свои знания единственным оправданием, и я только что сказал ему, что на весах рода они не стоили ничего.

Сверху, от самых звёзд, в черноту хлынул свет.

Синие светила качнулись и потекли вниз, и из высоты упали жгуты синего пламени, гибкие и живые. Они обвили Вельского поперёк туловища и за плечи и потащили наверх, к звёздам, медленно и неотвратимо.

— Останови ритуал! — он рванулся в жгутах, и голос его впервые потерял ровность. — Останови, слышишь!

Я стоял внизу, в воде, и молча смотрел.

— Ты многого не знаешь! — жгуты подняли его выше моей головы. — Я скрывал от тебя нарочно, чтобы ты спал спокойно! Ты не видишь того, что вижу я!

Я не отвечал ему и не двигался. И хорошо, что сверху, против синего света, ему не было видно моего сжатого кулака.

Вельского подняло ещё выше. Уже оттуда он выкрикнул последнее предупреждение:

— Скоро всех твоих близких настигнет чума! И ты не сможешь помочь! Выбирай, барон: убьёшь меня сейчас — умрут они потом!