Повёл я своих врагов на юг, забирая прочь от Истока, и первые полверсты никто не проронил ни слова. Также никто и не догадывался, что на самом деле я понятия не имею, куда делся Владимир. Следить в воде не особо получалась.

Грача я отослал сразу, у первого же поворота.

— Ступай к Кирсанову, — сказал я ему в полный голос, чтобы слышали гости. — Передай, что я веду господ по их делу и чтобы люди без меня никуда не совались. Костры держать, от огня не отходить.

Грач посмотрел на меня, потом на Норова, и по глазам его я видел, что уходить ему противно всей его егерской натуре. Ушёл он тем не менее молча и быстро, в этой прогулке свидетели мне не требовались.

Тишь я не отсылал, потому что она мне была ещё нужна. Змея ползла в стороне, в нескольких саженях, тёмной лентой между стволами, и гости мои её не видели. Весь этот день она провела в работе: сначала дралась со змеями на гребне, била шеренги взглядом, а теперь без приказа перестроилась в разведку и прикрывала меня с фланга. Связь наша стала настолько отлаженной, что слова в ней почти стали лишними.

Я поймал её золотые глаза между двумя елями и подержал взгляд ровно столько, сколько требовалось.

Образ ушёл к ней целиком, со всеми подробностями, и Тишь развернулась в подлеске одним длинным движением. Через три вдоха её уже не было.

Теперь у меня оставалась одна задача — задержать своих врагов. Водить их по лесу и тянуть время, пока Тишь не приведёт того, кто необходим мне для исполнения плана. Всё остальное было приготовлено. Не хватало только одного человека.

— Далеко ли идти, барон? — спросил Норов у меня за спиной. Голос его звучал сыто и довольно.

— По лесу мерить вёрсты дело неблагодарное, — ответил я, не оборачиваясь. — Дойдём.

Мы пошли дальше, а я повёл их кругами.

* * *

Первый час я провёл честно, по всем правилам долгой прогулки: овраг с положенным обходом да спуск к ручью с подъёмом от него. Дальше лёг малинник, который огибают по дуге, потому что напрямую через него не ходят. Лес подыгрывал мне молча: тропы под ногами гостей незаметно вытягивались, а знакомые поляны подставлялись им под другим углом. Солнце за облаками тоже не указывало направление, хотя это уже мне просто повезло.

Спутник Норова за весь час не споткнулся ни разу, не задел ни единой ветки, и следы его на снегу оставались мельче, чем полагалось человеку его роста. Чутьё моё по-прежнему проходило сквозь него насквозь, и я оставил попытки его читать: пустоту читать нечем.

Либо его скрывает какой-то мощный артефакт, чтобы магия стала мне сюрпризом. Либо же у него какой-то особенный дар, который ощущается именно так. В обоих случаях неприятности были почти неизбежны.

На исходе второго часа Норов остановился посреди поляны, которую мы проходили, по моим подсчётам, третий раз.

— Дубровский, — сказал он, и в голосе его звучало чистое веселье. — Неужто заблудились? В собственном-то лесу?

— Не заблудились, — я обернулся к нему. — Лес сам не хочет, чтобы я вывел вас в нужное место. Разве не видите?

— Как интересно он у вас устроен.

— Возможно, всё же стоит его пытать, — подал голос спутник. Говорил он ровно, и оттого слова его ложились тяжелее крика. — Тогда хозяин будет разговорчивее и скорее скажет, куда идти. Вы же видите, Севастьян Лаврентьевич. Он пытается нас обмануть.

— Ни в коем разе, — я намеренно повысил голос. — Вы что, до сих пор не понимаете, что лес живой? Настолько живой, что понимает последствия.

— Какие же последствия, Всеволод Сергеевич? — Норов широко улыбнулся. — Мы заберём Владимира и уйдём. Больше нам ничего от вас не надо. Ни земли вашей, ни санатория, ни этого замечательного недоверчивого леса.

Я усмехнулся на это и покачал головой.

— Я знаю все ваши планы, Севастьян Лаврентьевич. Все до единого. Вам мало будет одной воды. Заберёте Владимира, поставите его к делу, и через месяц выяснится, что станку нужно ещё сырьё. Что имеющегося мало. Вы захотите ещё и другой жизни. Той, что порождает сама природа. И сейчас вы пытаетесь меня дурить, делая вид, что моя земля тут ни при чём.

Я подошёл ближе, и теперь нас разделяло всего несколько шагов. Норов смотрел на меня снизу вверх, и удовольствие с его лица никуда не девалось.

— Мартын Оттович, — позвал он, не поворачивая головы. — Что скажете?

— Скажу, что сил у него почти нет, — ровно ответил спутник. — Я чувствую. Его хватит меньше чем на час пыток.

После ножа и озера энергия во мне плескалось на самом донышке, и всё, что я накапливал последние два часа блужданий, тянул из леса по капле, пока не давало ощутимого результата. Только силу мою он мерил, а счёт мой ему был неведом.

— Меньше чем на час, — повторил я и снова усмехнулся. — Допустим. И что вы станете делать через час, господа? Убьёте меня? Тогда вы сгинете в этом лесу. Потому что он будет за меня мстить.

Я обратился к деревьям у себя за спиной, не оборачиваясь, одним внутренним движением.

Ели тронулись с места все разом. Медленно, тяжело, с глубоким подземным скрипом корней, они сдвинулись плотнее, и это увидели все. Стволы вставали друг к другу, смыкая просветы, и через минуту за моей спиной стояла стена, через которую не прошла бы и лиса.

Мартын Оттович смотрел на стену без всякого выражения.

— Всегда можно прожечь себе путь, — сказал он. — А направление узнать проще, через час вы уже сами сдадитесь и всё расскажете. Куда идти и как выйти потом.

И он посмотрел на меня, многозначительно и спокойно.

Вот теперь пришла пора разыграть следующую карту, и разыграл я её по всем правилам: сбавил голос и чуть ссутулился, изображая человека, который пересчитал свои шансы и остался недоволен результатом.

— Господа, кажется, мы неправильно друг друга поняли, — проговорил я. — Я пытаюсь вывести нас к водоёму. Туда, где и прячется Владимир. А лес всячески этому мешает, вы сами видите, — я указал на стену деревьев за собой. — Дайте мне пару минут, я договорюсь, они расступятся, и мы пойдём дальше. Не могу сказать точно, сколько ещё идти. Но я вас выведу. Мне не нужны проблемы, господа, и Владимир, как вы понимаете, мне тоже не нужен. Мне нужно, чтобы вы ушли с моей земли. А что будет дальше, мы уж потом разберемся.

Стена за моей спиной стояла по моему же слову, и снаружи об этом не знал никто.

— Хорошо, — сказал спутник после долгого молчания. — Только чутьё у меня нехорошее, Севастьян Лаврентьевич. Мне этот человек уже не нравится.

— Тише, Мартын Оттович, — Норов поднял ладонь, и дальше заговорил по-французски, мягко и бегло, ничуть не заботясь о том, что я стою в трёх шагах. — Убить мы его всегда успеем. Давайте посмотрим, к чему это приведёт. Мне интересно.

Я сделал вид, что не понял ни слова. Хотя французский достался мне от предшественника вместе со всем остальным наследством этого тела и с местной речью, которая тоже отличалась от языка моего прошлого мира ровно настолько, чтобы первые месяцы я вслушивался в собственную речь.

Убить всегда успеем, значит, вот как вы запели. Посмотрим, кто к чему успеет, Севастьян Лаврентьевич.

— А скажите, барон, — Норов уселся на стволе поудобнее. — Вы ведь деловой человек. Неужели вам самому Владимир не пригодился бы? Тело, которое отдаёт жизнь и не умирает. При вашем-то санатории.

— При моём санатории люди платят деньгами, — ответил я. — А ваш товар оплачивают жизнью те, кто цены не назначал. Разное у нас с вами дело, Севастьян Лаврентьевич, хоть слова и похожие.

— Слова всегда похожие, барон. Но суть вы не улавливаете, слишком вы… правильный, — усмехнулся Норов по-русски. — Уговаривайте свои деревья. Мы никуда не торопимся. А пока насладимся видом, когда даже собственный лес от друида отвернулся.

Торопиться им и правда было некуда, а мне было, и оттого следующие полчаса я честно изображал уговоры: ходил вдоль стены, прикладывал ладони к стволам и вполголоса разговаривал с деревьями. Деревья слушали меня с полным пониманием и не двигались, потому что делать этого им не было велено.

Тишь я почувствовал заметно раньше, чем увидел глазами. Знакомое присутствие вошло в край моего чутья с севера, скользнуло по дуге и легло в подлеске за поляной.

Я выждал ещё немного, поднял голову от очередного ствола и поймал между ветвями два золотых огня. Образ пришёл ко мне короткий и ясный: готово.

— Ага, — сказал я и выпрямился. — Вот теперь пойдёмте, господа. Я уже набрался сил, и лес меня услышал.

Стена деревьев расступилась у них на глазах. Ели разошлись тем же тяжёлым подземным ходом, открывая прямую просеку, и дальше мы пошли быстро, без кругов и обходов: лес стелил дорогу, подставлял твёрдую почву и убирал ветви от лиц. Норов шагал рядом со мной и поглядывал по сторонам с откровенным любопытством.

— Вот так бы сразу, барон.

— Сразу так не бывает, — ответил я. — С живым всегда приходится договариваться. Вам ли не знать: вы же посредник.

Он рассмеялся на это легко и искренне.

К ущелью мы вышли всего через полчаса такого хода.

Оно открылось внизу серым каменным разломом.

— Чувствуете, какая энергия исходит? — спросил я.

— Мощно, — согласился Норов, и ноздри его дрогнули. — Очень мощно, барон. Признаться, я ожидал меньшего.

Конечно, он чувствовал: здесь это было сложно не заметить. Сила из недр насыщала эту воду испокон веков, и та же самая жила питала когда-то мой Исток, пока я не запер его собственной кровью. Исток лежал отсюда рукой подать, за гребнем, под живой горловиной из корней.

Только видеть его гостям было не положено.

Там, где над чашей поднималось ущелье с водопадом, теперь перед глазами были одни голые скалы, серые и скучные, с пятнами лишайника. Леонид навёл эту иллюзию к нашему приходу, по моему слову: лёгкую, из тех, что не давят на чутьё и оттого не вызывают желания присмотреться.

Смотрел Норов на скалы ещё долго, и иллюзия Леонида этот взгляд выдержала. Я мысленно записал теневику прибавку к жалованью.

Затем подошёл прямо к краю разлома, выбрал валун поудобнее и сел.

Усталость изображать не пришлось, она была настоящая. А вот руки мои под полой пальто сделали работу, которой не увидел никто: ремешок ножен отстегнулся от пояса, и чёрный нож лёг на камень у валуна, в тень, между двумя выступами. Та дверь, которую открыла моя кровь, вниз со мной не поедет. И лежать ей тут недолго: из укрытия за этим валуном следили сейчас глаза, которым я доверял, и они видели, куда лёг клинок.

— Всё, господа, — сказал я. — Я вас привёл. Дальше сами. Он внизу, у воды. Кричите, ныряйте, доставайте, как хотите. Моё дело было довести.

Они переглянулись.

— Пойдёшь с нами, Дубровский, — сказал Норов, и улыбка его сделалась шире. — Будешь нашим залогом.

— А мне-то там что делать? — я вздохнул, всем видом показывая, что никуда не собирался и планировал отсидеться на этом валуне до конца чужой работы. — Впрочем, воля ваша. Спорить с гостями я сегодня уже устал.

Верёвки висели на прежнем месте, все три, закреплённые за скалы, целые и нетронутые. Кирсанов тогда сберёг их от тварей, и теперь они пригодились там, где я и рассчитывал. Норов оглядел узлы с одобрением бывалого знатока.

— Хозяйственно у вас, барон. Готовились к гостям?

— Тут ходили мои люди, — ответил я чистую правду. — Под этой землёй лежит озеро, и с ним у меня свои счёты. Ваш Владимир выбрал для укрытия не самое спокойное место.

Вниз пошли по одному, и первым спустился спутник Норова. Следом я, а Норов сошёл последним, легко, и на песке отряхнул перчатки одну о другую.

Внизу нас встретил плотный гул подземной воды. Река бурлила в темноте за краем зала, вода озера лежала чёрным зеркалом, и грибные колонии по стенам засветились мне навстречу. Я повёл гостей вдоль кромки, по камням, туда, где берег сужался и над головой нависал изрезанный трещинами свод.

— И где же он? — спросил Норов, оглядывая воду.

— Глубоко, — ответил я. — Он теперь растворён в воде, вы же знаете. Зовите. Ко мне он не выйдет, мы расстались недружелюбно.

— Владимир! — Норов возвысил голос, и тот прокатился над чёрной водой без эха. — Выходите, друг мой. Мы за вами. Дорога домой открыта!

Вода не отозвалась ни кругом, ни голосом, и Норов пожал плечами с видом человека, у которого впереди сколько угодно времени.

Мартын Оттович остановился первым, на ровном месте.

Он встал между мной и водой, повернулся, и на непримечательном лице его впервые проступило нехорошее выражение.

— Нам с вами здесь пора расстаться, — сказал он.

Из его раскрытой ладони вырос ледяной меч. Лёд собрался в клинок за один вдох, мутно-белый, и от камней у моих ног потянуло морозом. Я опустил взгляд: по берегу, от его сапог к моим, ползла белая корка, схватывая камень, и первые её языки уже лизали мои подошвы.

— Вы правы, — сказал я. — Нам пора расстаться. Только расставаться мы будем по моим правилам.

И я громко щёлкнул пальцами правой руки.

В щелчок ушёл импульс, короткий и острый, который я подготовил ещё на поляне: один-единственный всплеск силы, различимый сквозь камень. Внизу его не услышал бы никто, зато наверху его ждала Тишь.

План мой держался на том, о чём эти двое не знали. Тишь ходила к деревне не за подмогой. Она перехватила Виктора на полдороге к поместью, развернула его и привела сюда, а образы её, немые для человека, перевёл словами Ярослав, через которого змея нарочно провела всех возвращавшихся. Данилу с воздушником Слава повёз дальше один, а маг земли уже лежал наверху, в укрытии, под пологом Леонида, и ждал сигнала.

И вот теперь он наконец дождался.

Свод ответил на слово Виктора всей своей толщей.

Звук пришёл раньше камня: глубокий, костяной треск прошёл по всему куполу разом, сеть микротрещин лопнула по расчерченным линиям, и каменное небо над озером тронулось с места. Первый валун размером с телегу сорвался у дальней стены и лёг в воду, подняв чёрный столб. Второй пошёл уже заметно ближе к нам.

Виктор наверху теперь всем этим управлял: валуны падали прицельно, и первый же из таких лёг ровно туда, где секунду назад стоял Мартын Оттович.

Маг льда ушёл из-под удара одним скользящим движением, и меч его развернулся ко мне. Норов метнулся вдоль берега, пригибаясь под каменным градом, и что-то кричал по-французски, растеряв всю свою нежную улыбку. Прятаться ему было негде: берег лежал голый, валуны шли сверху с разбором, и каждый новый ложился ближе к воде, отжимая обоих гостей к самой воде. Виктор гнал их туда, куда требовалось мне.

Пришла и моя очередь работать в этом грохоте.

Сил во мне за два часа блужданий набралось немного, и тратить их следовало с умом. Лес сюда не доставал, это я уже проходил. Зато здесь была река, и в ней росло то, о чём мои гости не подумали ни разу: водоросли.

Длинные тёмные пряди устилали дно вдоль всего берега. Я бросил в них всё, что скопил, одним слитным усилием, и река вскипела.

Пряди пошли в рост у меня на глазах. Они удлинялись, свивались жгутами и из воды поднялись щупальца. Первое хлестнуло по камням, нащупывая себе добычу. Второе взвилось над кромкой и закачалось, выбирая.

Одних щупалец на двух магов не хватило бы, и для второй половины дела у меня были грибы. Я толкнул силу в ближайшую колонию, что висела над самой головой Норова, и попросил её о единственном, на что гриб способен кроме света: рассеяться.

Колония лопнула вся разом, от края до края. Шляпки взорвались тугими облачками, и вниз, на кромку, поплыла густая светящаяся пыль, спора к споре, зеленоватая метель в темноте. Норов вбежал в неё на полном ходу, хватанул ртом и согнулся пополам. Кашель взял его сразу, глубокий и неудержимый, тот, при котором человек не видит ничего, кроме собственных колен.

Водоросль улучила момент. Щупальце перехватило его поперёк туловища, спокойно и плотно, вторая прядь легла на плечи, Норова сдёрнуло в реку одним длинным движением. Чёрная вода приняла его без всплеска, только круги пошли, и пошли они недолго: глубина там начиналась сразу, а пряди тянули вниз.

Он даже не крикнул, потому что кашель не дал. Про магию и говорить не стоит.

Оставался маг льда, который времени не терял: пока я работал с рекой, он работал со мной. Мороз, ползший по камням, добрался до цели: лёд взял мои сапоги, поднялся выше, схватил щиколотки, и когда я рванулся, ноги мои не сдвинулись ни на вершок.

Мартын Оттович стоял в десяти шагах, между падающими камнями, и заносил свой мутный клинок для броска, и лицо его оставалось ровным даже теперь.

Завершить движение он уже не успел.

Глыба пришла сверху, прицельная, размером с добрую печь. Из-под её края поднялось белое, морозное, и морозный выброс истаял в тёмном воздухе за три моих вдоха.

Меч его, отлетевший к воде, полежал на камнях ещё немного и потёк, теряя грани.

Я стоял посреди грохота, вмороженный в берег по щиколотку, и дышал. Лёд на моих ногах остался даже после смерти хозяина: держал он мёртвой хваткой и таять, судя по всему, не собирался.

Свод тем временем продолжал рушиться по всей ширине. Гром катился по куполу от края к краю, камни рушились в воду один за другим, озеро кипело под ними, и вся эта каменная гора над моей головой доживала последние минуты. Я задрал голову вверх, к самому провалу.

Наверху, у кромки провала, в осыпающейся пыли стоял Виктор. Он смотрел вниз, на меня, и даже с этой высоты я видел, что руки его ходят над камнем, удерживая обвал от того, чтобы обрушиться разом на меня.

Долго он его не удержит, и мы оба это знали.

Оставался последний шаг: выбраться отсюда раньше, чем рухнет остальное. Только вот ноги мои приросли к земле.