Первым делом я попробовал освободиться сам, честно, всеми оставшимися способами. Рвался всем весом вперёд и назад, и лил в ледяную корку последние капли собственной силы. Лёд мёртвого мага не отзывался ни на что. Он сидел на моих щиколотках мёртвой хваткой и переживал хозяина с завидным спокойствием.

— Сева! — голос Виктора пробился сверху через грохот. — Надо уходить, срочно! Я долго не выдержу. У тебя минута, слышишь?

Я едва его слышал: гул обрушения заполнял всё вокруг. Но я прекрасно понимал, что эта минута уйдёт впустую. Верёвки висели у дальней стены, до них лежало саженей пятнадцать открытого берега, и с примороженными к камню ногами это расстояние казалось верстой. А протянуть верёвку с помощью водоросли тоже не вариант — длины не хватит, чтобы я ухватился.

— Виктор! Нож у валуна! Кидай его мне! — крикнул я.

Наверху завозились. Виктор не мог оторвать от камня обе руки разом: свод держался на его воле, и отпусти он его целиком, вся гора легла бы вниз одним движением. Бросать пришлось по-человечески, одной рукой, наспех, сквозь пыль и падающий сор.

Чёрный клинок мелькнул в столбе света и ушёл в сторону. Звякнул о камни в добрых пяти шагах от меня, подпрыгнул и лёг у самой воды, у кромки, до которой мне было ровно так же не дотянуться.

Промахнулся он честно, и винить его было не за что: одарённый стихией земли без магии бросает не лучше конторщика.

Зато у воды лежал мой клинок, а в самой воде ещё жила моя сила. Пряди водорослей ещё держались на той силе, которую я влил в них, и на короткую работу этого должно было хватить. Я потянулся к ближней самым краем чутья и попросил.

Прядь выползла на камни мокрым жгутом, обвила рукоять и поволокла нож ко мне. Я поймал клинок, и знакомая сталь легла в ладонь своим теплом.

Тепло это в стали держалось совсем неспроста. Вокруг бушевало: рушился свод, кипело озеро, снизу давил фон подземной жилы, и весь этот шторм проходил сквозь чёрный металл непрерывным потоком. Нож сам втягивал силу из окружающего пространства, и моя кровь, впитавшаяся в сталь ещё днём, держала этот поток послушным.

Контраст был разительным: рукоять грела ладонь, в то время как ноги ниже щиколоток уже окончательно окоченели. Холод вгрызался всё глубже, грозя необратимым обморожением, и медлить было нельзя.

Мне оставалось только направить этот поток в дело.

Впитывать всё это в себя я не стал бы и в лучшем состоянии. Вместо этого приставил остриё к белой корке у щиколотки и направил поток через нож в лёд.

Нейтральная сила ударила в лёд из клинка плотной струёй — белая корка пошла трещинами от острия во все стороны, они разбежались с сухим треском по всему панцирю. Второй удар я положил на другую ногу. Лёд лопнул, осыпался крошкой, и ноги мои впервые за четверть часа сдвинулись с места.

Чёрный клинок, пропустивший через себя сегодня неподъёмный объём силы, хрустнул. Лезвие разлетелось на мелкие осколки прямо у меня в руке, исчезнув безвозвратно.

Однако расплата пришла сразу.

Выплеск ножа отозвался во всей толще свода. Каменное небо, и без того дышащее на ладан, дрогнуло всей толщей, гул перешёл в сплошной рёв, и сверху пошло уже без разбора, от мелкой крошки до глыб. Пыль встала стеной, свет из провала померк, и берег подо мной заходил ходуном.

Прямо на меня сверху шёл тяжёлый валун. Я видел его, и тело моё уже собралось в прыжок, когда между мной и камнем встала вода.

Она поднялась из реки одним движением, выгнулась надо мной прозрачным куполом, и валун лёг на этот купол со звуком, с каким бревно ложится в перину. Вода спружинила, приняла его вес, скатила глыбу вбок и застыла надо мной сплошной текучей стеной, о которую разбивался весь каменный дождь.

Купол повёл меня к реке, расширяясь в эту сторону, шаг за шагом, и я пошёл, потому что выбора мне не предлагали.

Из реки в двух шагах от меня поднялся Владимир.

Он вышел по пояс, и лицо его было стеклянно-спокойным, обыкновенным до незаметности.

— Привёл ты всё-таки их ко мне, — сказал он.

— Я не знал, что ты был здесь, — ответил я. — И ты это прекрасно понимаешь. У тебя же есть уши везде.

— Скорее капли воды.

— И много ты услышал этими каплями?

— Достаточно, чтобы прийти вовремя, — ответил он. — Ты дрался за то, что тебе не принадлежит, барон. За воду. Такое я запоминаю.

Я поднял голову и посмотрел на рушащийся свод. Камни продолжали падать, купол дрожал под ними всей поверхностью, и с него на меня начинало капать, мелко и часто, дождём среди подземной ночи.

— Зачем ты пришёл?

— Я пришёл отдать долг, — сказал Владимир. — Идём.

Я с места не двинулся. Доверять человеку, который пьёт живое руслом и уходит сквозь щели в камне, я не собирался даже под падающим сводом, и он прочёл это по моей неподвижности без всякого чутья.

— Не переживай, барон. О шкатулке мы поговорим после.

— Её уже нет, — ответил я ровно. — Я уничтожил эту тварь. Да и узнал, что это такое.

И вот тут его лицо наконец изменилось. Впервые за оба наших разговора по стеклянной глади прошло короткое глубинное движение и ушло раньше, чем я успел его прочесть.

— Вот как, — проговорил он.

— Вот так. А теперь считай со мной, Владимир. Ты потратился на купол, тратишься сейчас, и тебе может не хватить собственной воды на дорогу. Думаешь, я поверю, что тебе всё равно, выйдешь ты с моих земель или застрянешь тут пустым? Мне самому этого не надо. Внизу, в реке, лежит Норов. Он ещё жив, я по водорослям чую, как он барахтается. Забери его энергию. Тебе хватит с запасом.

Владимир повернул голову к воде и замер.

— Я тоже вижу, — сказал он.

Он положил ладонь на бурлящую гладь, и река под его рукой стихла на сажень вокруг. Из глубины реки к его ладони пошёл свет. Золотистый, неровный, он поднимался со дна медленным облаком, всплывал к его руке и уходил в неё без остатка, и с каждой долей этого света вода вокруг Владимира делалась темнее.

Мои пряди донесли мне конец этой работы раньше глаз. Водоросли ослабили хватку, разжались и отпустили то, что держали. Тело Севастьяна Лаврентьевича Норова качнулось в толще, легло по течению и уплыло вниз, в темноту, лёгкое и пустое. Барахтаться в этом теле больше было нечему.

— Идём, — сказал Владимир. — Купол и правда долго не выдержит.

Я сделал несколько шагов вдоль берега, и на третьем шаге купол провалился.

Вода рухнула вся разом, и вместе с ней рухнул в реку я: поток выхватил меня с камней, крутанул, ударил о толщу и потащил. Темнота и рёв, ледяная тяжесть отовсюду — и лёгкие мои уже собрались взять воду вместо воздуха.

Тем не менее воды в лёгкие не попало.

Вокруг моей головы стоял пузырь чистого воздуха. Ровный и прозрачный, он шёл сквозь поток вместе со мной, и я дышал внутри него, пока река несла меня сквозь чёрные камни.

Всё-таки приятно, когда долги возвращают вовремя.

Несло меня недолго, и выбросило на отлогий песчаный берег в тоннеле, где рёв обвала звучал уже далёким громом. Я выполз, откашлялся и сел, привалившись к камню.

Владимир поднялся из воды рядом, всё такой же сухой.

— Ты был прав, — сказал он. — Его энергии хватит, чтобы уйти. С избытком.

— Тогда уходи, — ответил я. — И постарайся, чтобы мы больше не встретились.

— Я надеюсь на то же самое. Враждовать нам смысла нет, барон. Ты меня спас, я тебя спас — мы в расчёте, — он помолчал, и стеклянные глаза его остановились на мне. — Одно запомни, друид. Организация состоит не из одного Норова. Есть люди пострашнее. Его отправили вперёд, потому что он сильный маг и грязную работу обычно делает чужими руками. Когда они поймут, что он не справился, действовать будут совершенно иначе.

— Иначе я и жду.

— Ждёшь ты не того, — сказал Владимир, и вода приняла его по плечи. — Прощай, барон. Спасибо за купальню.

— Погоди. Кого же тогда ждать? — спросил я, но отвечала мне уже река.

Он ушёл под гладь без кругов, и река потекла дальше так, будто в ней никогда никого не было.

А я осмотрелся. Река вынесла меня в знакомую систему ходов, в ту самую, по которой мы блуждали после первого провала. Я позвал грибы — колонии отозвались по стенам зеленоватыми пятнами — и по этому свету пошёл на юго-запад, по старой дороге.

Под корнями дуба четвёртой печати остановился и постоял. Живая сеть корней уходила сквозь свод, светлая на изломах, и от неё фонило жизнью так, что дышать в этом месте делалось легче. Я тронул ближний корень ладонью, поблагодарил и пошёл дальше.

Лаз выпустил меня наружу в той же точке, что и в прошлый раз, в аномалии, но недалеко от границы.

Я выбрался, отряхнулся и не успел сделать и десяти шагов. Поперёк прогалины, в двадцати шагах, стоял кабан.

Замер он неподвижно, и с первого взгляда я принял его за корягу: чёрный весь, от пятака до хвоста, и шкура его давно перестала быть таковой. Тварь одеревенела снаружи, кора пошла по бокам глубокими трещинами, и в трещинах этих что-то влажно поблёскивало. Глаза сидели в деревянной морде живые, мутные, и смотрели на меня.

Я окликнул лес вокруг и получил в ответ глухую тишину. Здешние деревья моему зову не отвечали: аномальная энергия пропитала тут всё. В прошлый раз нам повезло пройти это место спокойно.

В этот раз везение моё, судя по всему, закончилось.

Кабан ударил с места, и скорость у одеревеневшей туши оказалась совсем не деревянная. Я ушёл за ствол, тварь снесла куст на моём месте, развернулась на пятачке и пошла снова.

Драться мне было нечем, и я воспользовался единственным, что осталось: хитростью.

До лаза добежал в три прыжка и нырнул под орешник, в темноту тоннеля, и топот за спиной подтвердил, что расчёт верен. Тварь шла за мной охотно. Она вломилась в лаз, ободрав бока о камень, и попёрла по тоннелю, заполняя его собой от стены до стены.

А я бежал и считал шаги до границы собственных земель. И вскоре я вышел из чужой глухой зоны, и вокруг снова были мои камни и корни. Корни четвёртой печати пронизывали здесь всю толщу.

Корни взметнулись из стен и пола разом, оплели деревянную тушу поперёк и вздёрнули над полом. Тварь завизжала, и визг этот был единственным, что в ней осталось от кабана: живой и поросячий. Корни сдавливали, наращивались слой за слоем, и через десяток вдохов на месте твари висел глухой деревянный кокон, из которого не доносилось уже ничего.

Печать принимала чужое в себя и запечатывала навсегда. Я стоял рядом, пока работа не закончилась.

Изменённое животное будет погребено здесь, в древесине, навсегда, и на этом его мучения закончатся.

Я выдохнул, вернулся к лазу и выглянул наружу. Прогалина стояла пустая, серая, и больше из чёрного леса ко мне никто не шёл.

Обратную дорогу к Истоку лес стелил мне сам. Тропы ложились под ноги прямо, подлесок расступался загодя, и шёл я так быстро, что к ущелью вышел засветло. И неудивительно: мы возились до самого вечера.

Первым меня увидел Виктор, и крик его поднял всех остальных. Он добежал до меня и сгрёб в охапку, не разбирая ни грязи, ни мокрой одежды.

— Сева! — он тряхнул меня за плечи и отстранился, разглядывая. — Живой! Я уж думал всё, похоронил тебя там. Своими руками похоронил, понимаешь ты это?

— Не похоронил, — ответил я, улыбаясь. — Руки у тебя работали правильно, до последнего валуна. Всё хорошо, Виктор. Озера больше нет.

Люди сходились к нам со всех сторон, и я оглядел то, что осталось от ущелья.

Рядом с чашей Истока лежал теперь огромный провал. По краям стояли свежие завалы, и из глубины поднималась водяная пыль: подземная река, потеряв озеро под завалом, ворочалась внизу и искала себе новое русло. Старые ходы её были погребены, и вода пробивалась наугад, тяжёлыми слепыми толчками.

— Реку нужно будет заново направить к Истоку, — сказал я. — Иначе чаша так и останется без питания.

— Сколько же раз за последнее время она меняла своё положение, — Виктор покачал головой и хмыкнул. — Реки на твоей земле и не на такое способны, я уже привык. Только сейчас не смогу, Всеволод. Пустой я весь, до самого дна. Попозже.

— Сейчас и не надо, — ответил я в полный голос, не понижая его при наёмниках. Эти двое сегодня прятали мой Исток от врагов, и свои клятвы они уже скрепили — прятаться от них дальше не имело смысла. — Пусть Исток запертым подержится. На всякий случай.

До тех пор, пока Владимир не покинет мои земли.

Тишь встретила меня ещё у гребня: скользнула навстречу, обвила ноги кольцом и подняла голову к моему лицу. Я опустил ладонь на прохладную чешую и погладил. Она сегодня проделала большую работу.

Собрались мы быстро, и от ущелья уходили все вместе. Леонид нагнал меня на первом спуске и пошёл рядом, поглядывая на меня со значением.

— Я ведь ещё тогда понял, барин, от какого места так фонило, — сказал он негромко. — Хорошее место. Я бы тоже в таком не прочь здоровье восстановить. Годы у меня уже не те, работа темная, сами понимаете.

— Сперва надо само место восстановить, — ответил я.

Продолжить свои уговоры он уже не успел. Тишь первой вскинула голову к тропе и застыла, глядя вниз.

Снизу, с тропы, навстречу нам бежал Грач.

— Барин! — выдохнул он, останавливаясь. — Змеи!

— Что с ними? — напрягся я.

— После того как земля под нами рухнула, змеи как с ума сошли. Теперь костры их не сдерживают. Они рванули к поместью и деревням!

Вот оно что выходило: пока Норов был жив, змей вела его воля, а она слушалась тепла. Теперь Норов лежал на дне подземной реки пустой оболочкой, а чужая магия, вложенная в тысячи змеиных тел, осталась без узды. Она бурлила в них сама по себе, и обезумевшие твари шли теперь на всё живое разом.

— Бегом, — сказал я.

Мы шли так, что мои спутники начали отставать на первой же версте. Границу земель, до которых достаёт Мох, я почувствовал ходом и позвал его на бегу, не останавливаясь.

Дух отозвался на мой зов сразу же. Серая туша выбежала из подлеска нам наперерез, и дальше понёс нас он: Мох шёл сквозь лес напрямую, тропы схлопывались под его ногами, расстояние таяло на глазах, и мы держались за его ход.

Там до иной границы его земель, а потом до поместья было недалеко.

То, что открылось с опушки, я запомнил надолго.

Осенью вечерело рано. Костры горели по всей ограде, цепью, и в их свете шевелилась земля. Белые тела покрывали подступы к поместью сплошным живым слоем, накатывали волнами на огонь и лезли по горящим, и кольцо это смыкалось на глазах.

У ближнего костра стояла Ярина, и по её знаку земля перед огнём вспухала очень колючим кустарником, принимая первый накат на себя.

Дальше, у ворот, действовал Ярослав: он шёл вдоль самой ленты и шипел, и часть линии сворачивала за ним, отваливаясь от общего потока. Он направлял их к своим землям, как делал это близ Истока. Но этого было мало.

— Совсем не свои стали, — бросил он мне, поравнявшись. — Почти никого не увести.

Для такого кольца их двоих явно не хватало.

— Леонид, — сказал я. — Дорогу к воротам пробить сможешь?

— Для людей ловушку из тени не поставлю, силы не те, — теневик уже разминал пальцы. — А вот для змей вполне. Мелочь в тень проваливается хорошо.

Он повёл руками, и поперёк змеиного ковра легла полоса тьмы, широкая, от опушки до ворот. Змеи, вползавшие на неё, уходили вниз без следа, и полоса глотала их сотнями, не наполняясь. Тишь пошла по краю этой дороги первой: золотые глаза её били по флангам, и змеи одна за другой застывали на подходах.

Виктор шёл следом и отбивался тем, что осталось: боевые артефакты из его сумки гремели по краям дороги, отшвыривая белые тела. Земляной магии в нём не было ни капли, и держался он на одном упрямстве.

Мне тоже досталась работа ровно по силам. Свою магию я выскреб до дна ещё под землёй, и потому в руке у меня лежал огненный жезл, близнец Грачёвского. Бил он тем, что здесь называют электрическим огнём: короткая белая жила срывалась с навершия и находила цель точечно, не поджигая ничего вокруг.

Я выцеливал тех, кто прорывался сквозь тень и мимо Тиши и сбивал их с пути.

Так, сажень за саженью, мы прошли кольцо и вошли в ворота.

Двор поместья встретил нас пустотой и шорохом. Ни одного человека, ни одного огня в окнах, и повсюду, куда доставал свет костров, лежали и ползли змеи — по крыльцу и ступеням двигался белый шевелящийся ковёр, и на каждую убитую тут приходилась сотня живых. Перебить их всех не смогла бы и армия.

— В санаторий, — сделал вывод я. — Люди там.

Лиза выбежала нам навстречу из дверей приёмного покоя, и я узнал её не сразу.

Бледная до серости, с прилипшими ко лбу волосами, она неслась через двор, не глядя под ноги, и говорила ещё до того, как добежала.

— Сева! Живой! А мы тут… а они полезли со всех сторон, мы даже не сразу… — она остановилась в шаге, задохнулась и спросила уже тише: — Получилось? Там, внизу?

— Получилось. Об этом потом, — я взял её за плечи. — Что с пациентами? И с тобой?

— Все заперты в одном помещении, в большом зале, с охраной. Окна забили, щели законопатили, — она говорила быстро, взахлёб, совсем не своим ровным лекарским голосом. — Слава сам вызвался проследить, чтобы змеи не попали к больным, он там, при дверях. Данила там же, без сознания, слишком истощён…

Она тараторила, и я слушал, и что-то в этой скороговорке было не так. Лиза не тараторит никогда и ни при ком. Лиза докладывает, ровно и по пунктам, даже над умирающим, и голос у неё не дрожит даже тогда, когда дрожат руки.

Я перевёл взгляд с её лица на руки.

Правая ладонь висела вдоль тела ровно, а левую она держала полусогнутой, отведённой чуть за спину, и пальцы на ней не разгибались до конца.

Я взял её за обе руки и развернул ладонями вверх.

На левой ладони, у самого основания большого пальца, темнели две парные точки с багровым ободом, и от них вверх по запястью уже поднималась тонкая тёмная нить.

След змеиных зубов на руке моего лекаря. И, судя по всему, сама себя она спасти не смогла.