Первым делом я пересчитал, чем мы располагаем.

Данила спал на шинели и проснуться не мог. Виктор сидел на камне, и руки его висели между колен, кровь под носом он уже не вытирал. Воздушник после смерча дышал ртом и смотрел в небо.

Из меня в нож ушло столько, что на двадцать камней хватило бы, и лес отзывался мне теперь глухо, через толщу, которая была в три аршина мёрзлой земли.

Змеи пришли ровно в тот час, когда взять их было особо нечем. В случайности такого рода я перестал верить ещё в прошлой жизни.

— Егор, людей в цепь по гребню, штыки к земле, — сказал я. — Не рубить, отпихивать. Тишь, на левый край, работай по головам. Леонид, — я повернулся к теневику, — полосу поперёк тропы, самую густую, какая осталась. Ярина, ко мне.

Белая вереница поднималась по склону молча, и змеи в ней шли плотно, тело к телу, и над ними стояло то самое белёсое дыхание, которое я принял за туман. Теперь видел его вблизи и понимал, откуда оно. Тысячи глоток выдыхали разом, и пар их сбивался в одно облако, которое ползло впереди змеиной массы и грело её на ходу.

— Дубровский, я их не слышу, — сказала Ярина у моего плеча. Голос у неё был ровный, но пальцы вцепились в рукав. — Ни одну. Змея зверь, зверя я слышу с рождения, а тут пусто. Кто это?

— Змеи. Наши, здешние, из зимовальных ям. И с соседних земель приползли. Только внутри у них не своё.

— Тогда что ты собираешься делать? Ты ведь пустой. Совсем без маны. Я же вижу!

— Пустой. Зато думать мне никто не мешает.

Голова ленты дошла до цепи раньше, чем я успел договорить. Штык ближнего егеря вошёл под первое белое тело и отбросил его вниз по склону, и змея упала, извернулась и поползла вверх снова, ровно туда же, откуда её сбросили, а за ней по тому же камню двигались ещё три. Тишь на левом краю подняла голову, золотые полосы на её боках налились светом, и первая шеренга застыла на камнях, замерев, но за замершими уже лезли следующие, по спинам своих, и цепь начала пятиться.

— Держать! — крикнул Кирсанов.

Люди держали, только удерживать подобное штыком можно четверть часа, и я это знал не хуже его.

Я опустился на колено, положил ладонь на камень и потянулся туда, куда ещё мог дотянуться. К старому густому ельнику в полуверсте ниже по склону, где под лапами даже в мороз держится тепло.

— Смотри, что делаю, и слушай, потому что объяснять второй раз времени не будет, — сказал я Ярине, не оборачиваясь. — Змея на первом морозе коченеет. Ей всё равно, чья воля её ведёт, тело у неё своё, змеиное, и оно хочет тепла сильнее, чем чужая воля хочет крови. Вот я и дам ему тепло. Не здесь. Там.

Ельник отозвался медленно, тяжело, каждая ель отдельно. Я погнал по стволам весь сок, какой в них был, от корней к хвое, и над ельником поднялось живое тёплое дыхание, куда гуще того, что несла лента.

Только на это мне сейчас и хватало сил. Но этот расчёт должен был остановить наступление. Замедлить его.

Голова ленты дошла до середины склона и замерла.

Белые тела шевельнулись, качнулись в нашу сторону, потом в сторону ельника. Тепло тянуло их сильнее любого приказа, и первые повернули, за ними потянулись остальные, и линия медленно, всей своей длиной, сползла вбок и потекла вниз, к тёмным лапам, под которые уже стелился пар.

Егор Кирсанов у меня за спиной шумно выдохнул, и егеря опустили штыки к земле.

— Не радуйтесь, — сказал я, поднимаясь. — Пятно держится, пока держу его я. А держу я его сейчас едва-едва. Час у нас есть, если повезёт. Уходим выше и подальше от ельника. Нужно перегруппироваться. А дальше — придумаем новый план.

Ярина смотрела на меня искоса, и в зелёных глазах её стоял вопрос, который она не задала. Я знал, что она хочет спросить. И уже мысленно подготовил ответ, который мне по душе совсем уж не пришёлся.

С такой волей, какая сидела в этих змеях, тепло сработает один раз, а второй раз чужая воля возьмёт своё.

Мы принялись отступать.

На привале, в сухом распадке за гребнем, я достал нож.

Клинок лежал у меня на ладони чёрный, тёплый, и по стали, у самого острия, темнела моя кровь. Она впиталась в металл и стала его частью. Виктор сидел напротив, Ярина стояла, и оба смотрели на нож с тем же настороженным вниманием.

— Если вы ещё не поняли, слушайте внимательно, — сказал я. — Поправляйте, если совру. Этот нож нам одновременно и помог, и навредил.

— О чём ты говоришь, Всеволод? — перебил меня Виктор.

— Нож был пустой, простая чёрная сталь, и это мы с тобой, Виктор, проверили оба, каждый по-своему. Так было? Так, — я сделал глубокий вдох, чтобы избавиться от головокружения, а затем продолжил: — Этот нож отдал человек, который трижды пересчитывает деньги и задаром не даст и ржавого гвоздя. Отдал артефактор из Саратова, у которого месяц назад мой бумажный лазутчик отлёживался под верстаком и который пытался его развернуть, во время разговора поглядывая на дверь.

— Ждал кого-то, — сказал Виктор. — Архип так и говорил.

— Или боялся, что кто-то войдёт раньше времени, — согласился я. — Дальше. Норов уже однажды превращал нож в дверь. Из ржавого дедова клинка он вырастил не отмычку, а якорь, и через него на свадьбу пришли двадцать человек. Стоило это ему состояния в два дома, и якорь после сгорел. Урок он выучил.

— Какой урок? — спросила Ярина.

— Что дверь дорого вырастить самому. И что куда дешевле подкинуть болванку тому, кто вырастит её бесплатно.

Я повернул клинок, и кровь на стали блеснула.

— Родовое железо ему было не нужно. Ему нужна была кровь Дубровского на клинке, отданная своей волей, и прорва силы, влитая в клинок в сердце моей земли. И то, и другое я ему отдал сам. Час назад под сводом у озера. Резал ладонь и лил, пока Ярина меня не подпёрла. А снаружи в это самое время появилась дверь, и в неё вошли.

Все притихли, Виктор смотрел на нож и молчал долго. Мы оба понимали, что скрыл Норов свою магию идеально. Прочесть что-либо в этом ноже заранее было попросту невозможно.

Враг продумал план идеально. Но он ещё нас не обыграл. Рано об этом судить.

— Значит, ломать его надо, — сказал Виктор наконец. — Или в озеро.

— Не ломать, — я убрал нож в ножны и застегнул ремешок. — Свод над озером держится на честном слове, ты сам говорил. Придёшь сверху, скажешь слово, и озеро закроется. Без ножа тебе слово это не сказать, силы твоей на такой свод не хватит, ты это тоже говорил. Проводник у нас один. Дверь и ключ от озера у нас теперь один и тот же предмет.

Ярина хмыкнула, коротко и невесело, и отвернулась к оврагу.

— Красиво тебя обошли, Дубровский.

— Красиво. Но заплатят они за эту работу дорого, — я поднялся. — Обошли меня на моём поле и в самый неудобный час. Это я запишу. А теперь пусть наблюдают. Я знаю, как дать им отпор.

Вскоре прибыл гонец от Кирсанова. Видимо, лес сам пропустил его быстрее туда, куда надо. Такое на этих землях случалось, и когда случится снова — предсказать невозможно.

В этот раз лес сам чувствовал угрозу и помогал насколько мог.

Егерь бежал снизу без шапки, и по тому, как он нёсся, я понял всё раньше слов. Змеи идут не только здесь, а по всей западной границе от южного края до северного тонкими лентами, и первыми на пути у них деревни. Мужики жгут костры вдоль околиц, змеи на костры идут, потому что тепло, и это пока держит.

— А ещё, барин, одна линия отделилась и пошла на восток. Не по деревням. Мимо них. Прямо к поместью.

Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло.

Я объяснил всё коротко: люди устали, лишних подробностей им сейчас не нужно.

— Слушайте. Внизу под сводом озеро магическое, которое питает одну тварь, что терроризирует наши земли. Ту, которую разбудили. Свод над озером надрезан, закрыть его мы можем, но не сейчас. Первого хозяина мы заперли в дубе, и он работает на печать. Третьего сожгли под землёй сегодня утром. Осталось ослабить второго и потом уже сможем его добить.

Люди слушали меня, не перебивая.

— Наверху помимо него нас ждёт и другое. Змеи, и ведёт их не тварь из озера. Их ведёт человек, и человек этот открыл дверь на мою землю. Норов. Тот, что присылал сюда мага смерти и портал. Он здесь. Второй хозяин.

— А третий кто? — спросил Слава.

— Третий игрок — Владимир. Тот, что ушёл из моей купальни. Он сам по себе, и он нужен обоим. Озеру — как добыча, Норову — как беглец. Где он, я не знаю, — я помолчал. — Это всё. Трое, и все разные. Запомнили?

— Запомнили, — ответил за всех Кирсанов.

— Барин, а нам-то что с ними делать, коли до деревень дойдут? — подал голос Фома. — Штыком змею не остановишь, их тыщи.

— Костры. Змея на первом морозе идёт на тепло, тепло её и держит. Мужики уже жгут, вы им поможете. Дров не жалеть, за них я заплачу. И вот ещё что: никому от костров не отходить в темноту. Кто отойдёт, того эти самые змеи и найдут первым. Тёплый человек в темноте виднее, чем человек на фоне огня.

— Понял, барин.

— Поступим вот как. Егор, половину людей веди вниз, к деревням, чтобы держать костры. Грач, ты со мной. Виктор, Данилу с воздушником доставь в поместье любым ходом и передай Лизе: змеи идут на тепло, пусть все печи в доме гасит, а костры жжёт за оградой, с наветренной стороны. Слава, с Виктором. Ярина?

— Здесь я.

— Ты со мной. И скажи мне честно: Ярослав далеко?

Она посмотрела на меня пристально.

— Уже близко, — сказала она. — Он идёт. Я его чую с полуночи. Идёт с самого своего участка пешком и не спрашивал у меня дороги.

Ярослав вышел к нам из ельника через час, и Тишь первая подняла голову ему навстречу.

Он шёл бесшумно, по-своему, и остановился в трёх шагах — неподвижный, по-змеиному. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками сузились до нитки, когда он посмотрел вниз, на склон, где под ельником шевелилось белое.

— Слышал их, — сказал он. Слова давались ему тяжело. — С ночи слышал. Родня. Много родни. Только чужая.

— Объясни, — попросил я. — Что значит не «чужая»?

Он молчал долго, и зрачки его сужались и расширялись, пока он подбирал человеческое слово для того, что знал по-змеиному.

— Змея спит зимой. В яме, в камне. Спит и слушает землю, — он повёл ладонью вниз, к склону. — Эти проснулись не сами. Их подняли. Взяли из ямы всё, что в них было змеиного. Голод, страх, сон. Вынули. Оставили тело. И вложили чужое.

— Чью волю?

— Человека, — он поморщился, и чешуйчатый узор на его руках дрогнул. — Она пахнет человеком. Идёт с одной точки, оттуда, — он показал подбородком на запад. — Тонкая, как нитка. Много ниток, все в одну руку.

— Ты можешь их позвать?

Ярослав повернулся к склону, постоял неподвижно и открыл рот, и я услышал звук, которого человеческое горло издавать не должно. Низкое шипение, долгое, на одной ноте, и в нём стояла старая память.

Внизу белая лента дрогнула, но не вся. Край её, ближний к нам, отделился и медленно пополз вверх, к Ярославу, тушка за тушкой. Их набралось десятка два или три, а остальные остались лежать под елями, и над ними по-прежнему стояло чужое дыхание.

Ярослав закрыл рот, и шипение оборвалось на полузвуке.

— Своих зову, — сказал он, и в голосе его впервые прорезалось что-то человеческое, злое. — Своих перекричу. Чужую волю — нет. Она держит крепче.

— Сколько уведёшь?

— Одну из десяти. Может, двух, — он посмотрел на меня жёлтыми глазами. — Мало.

— Одну из десяти — это тысяча змей, которых не будет под моими деревнями, — сказал я. — Это не мало, Ярослав. Веди их к себе, в свои ямы, и держи там до тепла. Ярина поможет провести их.

Он кивнул один раз коротко и пошёл вниз, к своим, а за ним, шурша по мёрзлой траве, потянулась белая лента, короткая, но живая.

Мы с Грачом остались на гребне вдвоём.

— Барин, — негромко сказал Грач. — Тот, кто держит нитки. Он ведь рядом должен быть. Нитки маги на сотню вёрст не тянут. Это даже я знаю.

— Рядом, — согласился я. — И он знает, что я это понял. Значит, ждёт.

— Идём вдвоём? — Грач поправил жезл на поясе.

— Вдвоём. Больше он не подпустит, а меньше нельзя, мне свидетель нужен. Ты стоишь позади и молчишь, что бы ни услышал. Атаковать не смей, пока я не скажу. Он не за тем сюда шёл, чтобы драться, Грач. Он шёл разговаривать.

— Откуда знаете?

— Потому что драться он не умеет. Зато умеет заставлять других. Это я уж давно понял.

Ждал он на просеке за третьим оврагом — там, где мой лес граничит с ничьей полосой, и стоял он посреди просеки один, в дорожном пальто без шапки, и улыбался.

Да. Он улыбался, и это я отметил первым делом, потому что видел Норова дважды, и оба раза он был другим. На аукционе он был скучен до неразличимости, светский гость с бокалом, который так и не пригубил. В моём кабинете он был спокоен, доволен собой и говорил ровным голосом нотариуса. Здесь, посреди моего леса за оврагом, он смотрел на меня и улыбался во весь рот, и улыбка эта была живая и азартная, шла ему больше всего прочего.

Позади него, в трёх шагах и чуть сбоку, стоял второй.

Дорожный костюм, ничем не примечательное лицо, руки за спиной. Я потянулся к нему чутьём, тем же движением, каким читаю всякого, кто стоит напротив, и не нашёл ничего.

Совсем ничего: ни сердца, ни завесы там не было. У Норова в кабинете сердце читалось мутно, через плёнку, но читалось, а у этого не было даже его. Я смотрел на человека и видел, но чутьё моё проходило сквозь него и натыкалось в ели за его спиной. Так за всю мою жизнь — и прошлую, и эту — не было ни с кем.

Да я даже бесплотного Валерьяна лучше чувствую! Это что ещё за тип?

Грач за моей спиной положил руку на жезл. Я качнул головой, и он убрал руку, но встал так, чтобы держать спутника в поле зрения. Он тоже что-то заметил, только не знал что, а я к этой минуте уже понял. Белые змеи, стекавшиеся мимо просеки к ельнику, обтекали этого человека по дуге, не приближаясь ни на шаг, и на том месте, где он стоял, для них никого не было вовсе.

— Всеволод Сергеевич! — Норов развёл руки, будто встретил старого приятеля на перроне. — Как же я рад. Нет, вы не поверите, как я рад. Идите сюда, идите, тут безопасно. Не бойтесь, вашего человека мы не тронем, я вас вообще сюда не для того звал!

— Вы меня не звали, Севастьян Лаврентьевич.

— Звал! Как же не звал? Ножом звал, змеями звал, тумана нагнал. Разве этого не достаточно? — он искренне рассмеялся, запрокинув голову. — Ну простите. Простите великодушно, барон, я сегодня не в себе. Точнее, наоборот. Сегодня я как раз в себе, а вот там, у вас на торгах, был не в себе. Понимаете, о чём я?

— Объясните.

— Скучный человек не запоминается, — сказал он, и улыбка его сделалась почти нежной. — А мне запоминаться нельзя, барон, никак нельзя, я этим живу. Оттого на людях я скучен. Нарочно, годами. Ни одной приметы, ни одной шутки, светский гость с бокалом. А здесь… — он обвёл рукой просеку, ели, овраг, — … здесь нас никто не видит, кроме вашего егеря и моего… спутника. И здесь я могу себе это позволить.

— Позволить что?

— Быть довольным, — он шагнул ко мне, и я не отступил. — Барон, вы понимаете, что вы сделали? Нет, не понимаете, потому что вы это делали, а не смотрели со стороны. А я смотрел. Ножичек. Простой чёрный ножичек, который мой человек в Саратове сунул вашему Архипу в придачу к камням, и я, признаться, до последнего не верил, что вы возьмёте.

— И в самом деле. Сам не могу поверить, что так вышло, — я решил ему подыграть. — Я взял его и тем самым навлёк на свой лес большую опасность.

— Да-да. Вы его взяли. Наверняка повертели, послушали, ничего не нашли и взяли. А мой человек, между прочим, всё утро на дверь косился, боялся, что вы сами приедете, а не Архипа пришлёте. Вас бы он не провёл, барон, вы бы его насквозь прочли. Архипа провёл. А потом спустились под свою землю, к самому Истоку, и своей рукой, своей кровью, при свидетелях, из чистого благородства открыли мне дверь. Я стоял по ту сторону и ждал. Знаете, что я почувствовал?

— Понятия не имею, просветите же! — хмыкнул я.

— Восторг, — он произнёс это слово медленно, с удовольствием, как пробуют вино. — Много лет я работаю иглой, барон. Был мастером тонкой работы по живому. И за все эти годы у меня не было ткани, на которой можно было бы так шить.

Он говорил загадками, и я слушал, и часы во мне тикали. Лента, идущая к поместью, за это время прошла версту. Я выиграл время, но на этом мой план не закончился. У меня был заготовлен ещё один шаг.

Жаль только, что ради этого приходилось выслушивать красноречивый бред, который он из себя так яро выдавливал.

— Змеи из ям, — сказал я. — Ваша работа?

— Моя. Хотя за идею благодарите не меня, — он кивнул через плечо на спутника, и тот не шевельнулся. — Змеи спят под землёй, а под вашей землёй, барон, вода уже давно не ваша — вы это, надеюсь, знаете. Осталось только разбудить и подсказать, куда ползти. Это несложно. Первый мороз, полусонные пресмыкающиеся, воля у них слабая. Вынул, вложил свою. Ваш змей их зовёт, я слышу. Молодец какой — из десяти одну уведёт! Ха-ха! Зато остальные мои.

— Может, хватит ходить вокруг да около? — перебил его я. — Зачем вам всё это?

— А затем, что мне нужен Владимир, — сказал Норов просто. — И он у вас.

— Его у меня нет.

— Ну барон! — он поморщился, будто я сказал что-то неприличное. — Ну как же так? Он ушёл из вашей купальни, это мы знаем. Шёл по вашей реке, это мы знаем тоже. Дальше он пропал, и вы единственный человек в губернии, у которого он мог пропасть по своей воле. Штерн его прятал шесть лет. Теперь прячете вы. Это понятно и даже похвально, я бы сам так сделал. Только вот беда: он нам нужен. Очень.

— Для станка.

— Для дела, — поправил он мягко. — Барон, давайте без этого. Вы деловой человек, я деловой человек. Годы жизни — это такой же товар, как хлеб или ваш лес. Кому-то их не хватает, у кого-то они лишние. Мы посредники. И знаете, чем мы честнее всех прочих посредников на свете? Мы не притворяемся благотворителями и не строим санатории.

— Санаторий как раз стоит на моей земле, — сказал я. — А земля эта — не имущество. Это пост. Род поставили сюда не владеть, Севастьян Лаврентьевич, а держать. И то, что вы через мою границу протащили ножом, я запишу вам отдельной строкой.

Он посмотрел на меня долго, и улыбка его не сошла, но переменилась.

— Вот, — проговорил он тихо. — Вот оно. Понимаете теперь, отчего я перед вами весел? Любопытно, барон, что вы сделаете дальше. Мне интересно, что вам предложить. Все продаются, вопрос лишь в цене и предмете. Я именно для этого и присылал вам записку. Помните? Чтобы посмотреть, как вы раскроетесь. А вы оказались холодным человеком. Теперь я поднял цену.

— Змеи в моём санатории! Велика же цена, — покачал головой я.

— А почему бы и нет? — кивнул он без тени смущения. — Там лежат больные, там ваша целительница. Линия дойдёт к вечеру. Отдайте Владимира, и я отзову их за час. Слово моё вы знаете, я его держу. Не отдадите, и я всё равно узнаю, за что вы продаётесь. Просто выйдет это дороже, причём нам обоим.

Тут спутник его заговорил, и голос у него оказался негромкий, ничем не примечательный.

— Нужно его пытать, — сказал спутник Норову. — Посмотри на него. Он скажет нам, где Владимир. Просто нужно причинить ему боль.

Норов обернулся к нему, потом снова ко мне, и впервые за разговор в лице его мелькнуло что-то помимо удовольствия. Что-то быстрое и деловое прошло по нему и скрылось.

— И то верно. Может, нам и в самом деле послушать моего спутника? — спросил он.

Я думал о том, как развернуть следующий этап плана, потому что Владимира у меня не было. Где он, я не знал — он стёк с камней у Истока и не сообщил мне ни чутьём, ни лесом, куда ушёл.

Отдать его я не мог при всём желании, а человеку, который бьёт чужими руками и не верит никому, доказать это невозможно. Часы шли, лента шла к поместью, и у меня на руках лежала одна-единственная вещь, которой не было у Норова.

Я всё понял. Осталось только сыграть следующий ход.

— Хорошо, не надо пыток. Я знаю, где Владимир, — сказал я вслух, глядя Норову в глаза. — И отвести вас к нему я могу. Но отдать не могу, он не моя собственность.

Улыбка вернулась на лицо Норова и растянулась ещё шире.

— Вот это разговор, барон. Ведите.

Я повернулся к тропе и пошёл первым, Грач последовал за мной, а Норов со спутником — за Грачом.

Куда я его на самом деле поведу, Норов даже не представлял.