Виктор поравнялся со мной на подъёме, пропустив вперёд торбы Славы, и заговорил вполголоса, чтобы слова его не уходили дальше моего плеча.

— Всеволод, у нас два камня вместо десятка, — сказал он без предисловий. — Я всю ночь просчитывал возможности. Думал, мы отложим спуск. Мне с ними свод не обрушить, даже если я жилы порву. Может, стоило подождать? Неделю до полного заказа, мастер ведь обещал доделать.

— Ждать времени нет, — ответил я так же тихо. — Тварь внизу жрёт энергию каждый час, и каждый час она сильнее вчерашнего. Неделя ожидания подарит ей больше, чем нам восемь камней. Надо ослабить противника сейчас и вырвать у него инициативу, пока он не набрал полную силу.

— А чаша? На неё двух камней тем более не хватит.

— Насчёт чаши у меня другой план. Твоя работа внизу иная, и на неё двух камней должно хватить, — я расписал весь план, секретом это не было.

Долго думал, как выйти из ситуации. В конце концов придумал решение.

Виктор помолчал с десяток шагов, пересчитывая про себя моё уравнение, потом кивнул и вернулся на своё место в колонне.

К ущелью близ Истока мы вышли, когда солнце едва поднялось над верхушками ельника, и я скомандовал привал. Наша небольшая колонна растянулась по склону: впереди Слава с мотками верёвки через плечо, за ним Виктор, наёмники Захара замыкали. Ярина держалась рядом со мной, Тишь текла по камням во главе, а Валерьян парил над тропой, проплывая сквозь ветки.

Грач с егерями пришёл сюда ещё затемно, поскольку я специально отправил их вперёд. Он встретил нас у самого провала, который образовался тогда из-за запирания Истока.

Верёвки уже висели: три конца, каждый закреплён за отдельную скалу, узлы уже дважды проверены, и у каждого конца уже стоял егерь с примкнутым штыком.

— Помнишь указания?

— Задача наверху простая, Всеволод Сергеевич, — ответил Егор Кирсанов, водя ладонью по натянутой пеньке. — Верёвки держим и стережём. Ежели какая тварь полезет резать — встретим. Вытащим вас на этих же концах, по одному, руками и воротом: он уже собран.

— Всё верно. И запомни главное: до нашего сигнала вниз не лезет никто, что бы вы отсюда ни услышали. Крик, вой, тишина на полдня, неважно. Сигнал — три рывка на любом конце.

Неодарённые, кто спускаются, дополнительно вооружены боевыми артефактами, иначе бы от них проку особо не было. А наверху оставался только Егор.

— Принял, — Кирсанов коротко кивнул, поправил ремень и вернулся к своим верёвкам: служба не позволяла ему глазеть по сторонам.

А вот посмотреть здесь было на что. Исток лежал под живой горловиной из корней, запертый моей кровью, и даже в таком виде от него тянуло силой на всё ущелье.

Маг тени подошёл ко мне отдельно, уже перед самым спуском. Всю дорогу он молчал, а тут остановился у кромки обсохших камней и медленно повёл носом.

— Хорошее место, — проговорил он. Голос у него оказался неожиданно мягкий. — Силы много. Чистой.

— Одно из целебных мест, — ответил я ровно. — Таких на моих землях много, на них и стоит мой санаторий. Это, как видишь, закрыто из-за обвала.

Теневик подумал, склонил голову и больше вопросов не задавал. Обет свой он подписал при свидетелях ещё в поместье, часть дара лежала в залоге, и лишнее любопытство при таком договоре дорого обходится. Ответ его устроил, а меня устроило его молчание.

Провал открывался в дальнем конце чаши, там, где раньше лежала сухая осыпь. Вода, ударившая отсюда фонтаном, ушла вниз и утащила за собой часть камней, и теперь в земле зияла кривая шахта шириной в две телеги. Края её обсохли, и по ним было видно слоистое нутро склона.

— Порядок спуска прежний, — сказал я. — Слава первым, за ним Виктор, потом маги, Данила с Фомой, Грач. Мы с Яриной замыкаем. Тишь спустится сама.

Змея уже стекала по стене шахты, цепляясь кольцами за выступы, и золотые полосы её тускло отсвечивали в темноте. Валерьян нырнул в провал без всяких верёвок и пропал из виду.

Спуск занял у нас около получаса. Верёвка резала ладони даже через рукавицы, стены шахты сочились холодом, и чем глубже я спускался, тем тише делался мир наверху.

На середине спуска я перестал слышать ветер. Ещё через десяток — перестал чувствовать лес.

Ощущение это я запомнил с прошлого раза, и приятнее оно не стало. Наверху я слышал каждое дерево своей земли, а здесь связь истончалась до нити, и к моменту, когда сапоги мои коснулись песка, от всего моего зелёного хозяйства остался далёкий гул на самом краю чутья.

Но с этим можно и нужно было работать.

Ярина спрыгнула с верёвки последней и постояла, держась за неё дольше нужного.

— Вот, значит, каково это, — сказала она негромко. — Я с рождения не знала, что бывает настолько пусто, Дубровский. Ни корня, ни травинки не слышно.

— Привыкнешь и начнёшь ощущать их отголоски. Они не пропали, Ярина. Я привык за один раз, а ты справишься быстрее моего.

— Не хвались, — она отпустила верёвку и повела плечами. — Ты в городе вырос. А я в лесу родилась. Будто половину меня сейчас вынули. И этой половиной я жила всю жизнь.

Спорить я не стал, она была права. Вместо этого оглядел зал — от отмели до дальних ступеней.

Отмель лежала прежняя, песчаная. Я потянулся к колониям грибов на стенах, и они отозвались — зеленоватый свет разошёлся пятнами по залу. Но отреагировали слабее прошлого раза, и это я отметил сразу.

Виктор прошёл вперёд ко входу и присел у стены.

— Сева, гляди, — он провёл пальцем по камню. — Зарубка моя. Я их в прошлый раз ставил через каждые полсотни шагов ножом, глубоко. Эта на месте. А вот дальше, у поворота, я ставил вторую, и её нет. Камень там гладкий. Они мои метки сожрали, представляешь? Камень грызут, уроды. Хоть бы подавились.

И в самом деле…

Мы рассредоточились по залу.

— Худое случилось, внучок, — дед подплыл ко мне, глядя перед собой. — Я через камень почуял. Стена та, слоёная — её больше нет. Они её всю в кучу собрали до последней шкуры. Слепили в один ком и облепили какой-то плёнкой, а под плёнкой оно теперь шевелится. Раньше они тварь по слою в год складывали, по шкурке, по чешуйке. А теперь торопятся так, что аж вода кипит.

— Но ты говорил, что хозяин один у тварей этих.

— Так теперь хозяином будет не он, а одна из тварей. Сильнейшая из них.

— Понял. Успело оно дозреть, как по-твоему?

— Это мы вместе увидим, — Валерьян покосился на меня. — Ты только это… Уж реши заранее, что делать станешь, коли оно вылупится раньше, чем твой огненный мальчонка среагирует.

Ответ у меня был, и им я делиться не спешил даже с дедом. Идти отсюда до цели было всего ничего.

Воздушный маг задрал голову и оглядел свод над отмелью. Из двух наёмников он был более разговорчивым, всю дорогу от поместья вслух оценивал погоду, лошадей и жалованье, и под землёй привычки не оставил.

— Свод тут паршивый, ваше благородие, — сообщил он, тыча пальцем вверх. — Весь в трещинах. Я такие держал в шахтах под Нерчинском, только там крепь стояла, а тут вода всё выела. Ежели громыхнёт, подушку я поставлю, хоть купол из воздуха сооружу. Одна беда: держится купол, покуда я дышу. Так что вы уж проследите, чтоб так и было, — усмехнулся он.

— За твоим дыханием присмотрит Грач. Это его работа на сегодня.

— Тогда живём, — удовлетворился воздушник.

Нароста, знакомого мне по прошлому разу, больше не существовало. Слоистая стена исчезла, и на её месте от пола до свода висел кокон. Единый, колоссальный, в три человеческих роста высотой, он лепился к скале серой полупрозрачной плёнкой, и под ней, в мутной глубине, шевелилось исполинское нечто. Поворачивалось, распрямляло то, чему я не знал названия.

Плёнка ходила волнами, натягивалась на сгибах, и по ближнему к нам краю уже бежала мокрая трещина. Она удлинялась рывками, с влажным треском, слышным даже через гул реки.

— Внучок, оно уже дышит! — сказал Валерьян у моего плеча.

Дожидаться, пока оно ещё и глаза откроет, я не собирался.

— Начинаем работу, господа, и каждый делает своё дело, — сказал я, и слова эти упали в тишину последними.

Дальше зал взорвался движением. Из реки массово полезли твари, учуяв нас.

Наёмники Захара вышли на фланги первыми из всех. Воздушник вскинул обе руки, и поперёк зала легла стена уплотнённого воздуха, и первая волна тварей ударилась в неё всем весом и растеклась по невидимой стене.

Теневик развернул по обе стороны от стены две полосы тьмы, и в них потонуло всякое движение.

Грач встал между магами и заработал сразу и голосом, и руками. Голосом он разворачивал купол по флангам раньше, чем твари находили щель, а в правой руке его глухо звучал боевой артефакт: короткий жезл тёмной бронзы испускал сгустки сжатой силы, и каждая прореха в завесах получала свой заряд раньше, чем в неё успевала протиснуться лапа. Твари от этих ударов не гибли, зато отлетали обратно к воде, и куполу хватало времени сомкнуться.

Я использовал всю магию, до которой мог дотянуться — и так весь бой, какая бы параллельно ни шла работа. В основном мои корни хватали тварей, сжимали, и те распадались водой. Хоть и не смерть, но выигранное время.

Тишь вышла на правый край и поднялась над камнями в треть своей длины. Золотые глаза её вспыхнули, и первая шеренга тварей, лезших в обход купола, застыла на полушаге. Серые тела высыхали в параличе на глазах, воздух высушивал их.

Они высыхали, но в конце концов должны были вернуться в реку и ожить. Тоже не умирали.

Но зато подобной техникой Тишь нехило выигрывала нам время.

— Данила, теперь настала твоя очередь, — сказал я. — Выжигай стену целиком, до голого камня, и не оставляй этой дряни ни единого слоя. Бей.

Парень вышел на линию, которую я отвёл ему заранее, встал, расставив ноги, а Фома присматривал за ним чуть поодаль.

Данила выдохнул, поднял обе руки, и из ладоней его ударил белый огонь.

Он влетел в кокон широкой ревущей полосой, и плёнка вспыхнула первой. Огонь побежал по ней вверх и в стороны, белый до боли в глазах, и серая масса под плёнкой занялась за ней слой за слоем, шкура за шкурой. Всё, что твари копили десятилетиями, годилось в пищу огню лучше бересты, и пламя пожирало его с гулом, перекрывающим реку.

А потом из глубины кокона закричали.

Крик был нечеловеческий, на одной раздирающей ноте, и своды отозвались ему дрожью. С потолка посыпалась каменная крошка, затем камни покрупнее, и воздушник, не оборачиваясь, вскинул левую руку, и над нашими головами легла вторая подушка, невидимая. Крошка застучала по ней и поехала в стороны, к стенам.

Нечто исполинское в коконе билось внутри собственного погребального костра. Плёнка лопнула по всей длине трещины, и из разрыва вылетела длинная суставчатая конечность в полтора человеческих роста. Она ударила по камням, скользнула по ним, вспыхнула и осела в белом пламени. Больше кокон не шевелился.

Данила поддерживал огонь, и я считал про себя время. На счёте, о котором договорились, он оборвал поток, качнулся, и Фома удержал его за плечо, не дав удариться лицом о камень.

— Стою, — прохрипел парень. — Стою я, пусти…

У Фомы с собой были целительские зелья, он достал парочку, чтоб парень смог восстановиться.

Кокон догорал уже сам, огню хватило энергии, и стена превращалась в пепел без нашей помощи, оседая пластами, в которых ничего больше не шевелилось.

Твари у кромки воды взбесились все разом.

Волны из реки пошли одна за другой, и Ярина уже не успевала выкрикивать направления, ориентируя магов, потому что враг шёл отовсюду. Купол воздушника гудел под ударами, полосы тени рвались и сшивались заново, и Грач сорвал голос, командуя стыками.

Пора было заканчивать вторую часть работы, и делать это следовало быстро.

— Виктор! — позвал я.

Сокольников уже стоял на своей точке, у дальнего края нашего пятачка, где скала уходила в основание свода. Оба камня лежали у него в ладонях, и он вдавил их в породу по самые костяшки и закрыл глаза.

Я почувствовал его работу лесным чутьём, самым его краем. Сила из камней пошла в скалу двумя ровными потоками. Породе передалась мелкая дрожь, и по основанию свода побежала первая трещина из тех, что мы с ним наметили в плане.

А потом оба потока оборвались.

Виктор разжал ладони, из них посыпалась серая пыль. Всё, что оставалось от двух накопительных камней, рассыпалось и смешалось с каменной крошкой на полу.

Магия озера стояла в этой скале плотной толщей, она выдавила из камней заряд за десяток ударов сердца и стёрла сами камни в порошок.

— Всеволод! — Виктор обернулся, и лицо у него было белое. — Пусто! Я треть трещины не прошёл! Не смогу, слышишь, тут никаких камней не хватит, она давит моё, давит и жрёт!

Он упал на колени, вбил обе ладони в породу и потянул из себя энергию. Я видел, чего это стоило: жилы на его шее вздулись, из носа пошла кровь, и трещина под сводом удлинилась на ладонь. На одну ладонь из всех нужных нам саженей.

Собственных сил Виктора здесь не хватило бы, продли он их хоть до смерти.

Вот в эту минуту, посреди рёва огня, гула купола и воя тварей, я и увидел нож, висящий у него на поясе.

Этот звук слышало только моё чутьё: вся магия, беснующаяся в зале, проходила сквозь него. Неиспользованная энергия от огня Данилы текла через клинок и выходила нейтральной. Тень наёмника — тоже. Даже сила озера проходила через него.

Я давно замечал по работе магов: при сотворении магии в дело обычно уходит лишь пятьдесят-семьдесят процентов выделяемой энергии. Это нормально. И вот всё остальное проводил через себя нож!

Пустой, как мы с Виктором убедились там, во дворе, мёртвый кусок железа. Мы оба ошиблись, потому что мерили его запасом, а мерить следовало пропускной способностью. В этом ноже ничего не должно было накапливаться. Зато через него всё могло проходить.

На поясе у Виктора висел проводник, способный принимать силу одного рода и отдавать её в виде нейтральной силы — той, которая подходит любому магу.

— Виктор, делай, что скажу! Дай мне этот нож.

Он протянул его мне, и я спешно взял.

Левая ладонь моя зажила от магии Лизы, но я вскрыл рану заново о лезвие одним движением, до самой крови. Она легла на чёрную сталь и не скатилась: металл впитал её в себя, и клинок в моей руке потеплел.

Рукоять я вложил Виктору в ладонь и сомкнул его пальцы поверх своей крови.

— Держи рукоять и не отпускай, что бы ты сейчас ни почувствовал! Проси у него маны!

— Что…

— Маны у лезвия проси, Сокольников! Оно даст!

И я раскрыл свои каналы до самого дна. Словно собирался творить сильное заклинание — столь много своей энергии направил в нож.

Лезвие выпило энергию без остатка и выдало Виктору с другой стороны рукояти силу, что мог бы впитать любой маг. Я чувствовал это превращение собственной кровью на лезвии: моя сила будто становилась легче, чутьё переставало ощущать её.

Но сейчас нейтральной энергии было в разы больше, нежели нож преобразовал в состоянии покоя. Всё из-за крови и моей воли. Я добровольно отдал прорву сил, которых хватило бы на двадцать камней, родись я магом земли.

Виктор вскинул свободную руку к своду, и скала ответила ему сразу. Трещина рванулась вперёд на сажень, на две, разветвилась, и весь свод над озером отозвался глубоким каменным стоном. Сеть пошла по основанию свода, микротрещины расходились по куполу паутиной, и Виктор вёл каждую из них, вспарывая породу изнутри.

Меня самого тем временем покидало тепло.

Звуки ушли первыми, и рёв огня доходил до меня приглушённым, словно через невидимую толщу. Потом изо рта пошёл пар несмотря на то, что холоднее в зале не стало. Пальцы на клинке я перестал чувствовать и держал его теперь на одном упорстве, глядя, как белеют собственные костяшки. Ноги мои стояли на камне только потому, что им было велено стоять.

Вдруг кто-то взял меня за плечо. Ярина встала слева, подставила себя под руку, и сквозь угасающий звук до меня дошёл её голос, ровный и злой.

— Лей, Дубровский. Я держу. Лей и не смей падать, наверху доспорим!

Последнюю трещину Виктор довёл до края свода и разжал пальцы. Нож выпал из его руки, и я подхватил клинок у самого камня машинально, потому что пальцев по-прежнему не чувствовал.

— Готово, — Виктор осел на колено и вытер кровь под носом. — Готово, Всеволод. Вся сеть, до последней линии. Теперь эта чаша держится на честном слове. Приду сверху, скажу слово, и честным оно быть перестанет.

Свод над озером стонал теперь не переставая. По куполу шла дрожь, с потолка осыпалась пыль, и вода внизу отзывалась на эту дрожь тяжёлой рябью. Задача была выполнена, и оставаться под этим сводом дольше не следовало никому.

— Уходим! — скомандовал я.

Тишь сползла с правого края и последний раз взглянула на чудовищ, уложив целую шеренгу. Слава подхватил её отступление, высыпал за собой остатки соли дорожкой поперёк камней и пошёл спиной вперёд, держа топор наготове. Теневик свернул дальнюю полосу тьмы и растянул ближнюю нам за спины, прикрывая отход.

Данила сделал три шага и осел на камни. И это несмотря на то, что он уже принял целебные зелья Лизы.

Парень был бледным уже давно, а теперь ещё ноги его не слушались. Фома не сказал на это ни единого слова. Он присел, взвалил Данилу себе на спину, выпрямился и пошёл дальше.

— Сам… — прохрипел Данила.

— Сам ты в следующий раз, — отозвался Фома, не сбавляя шага. — А нынче барская забава едет на спине у егеря. Запоминай дорогу, забава.

Мы отходили, и твари шли за нами. Купол воздушника, сжавшийся в короткую дугу, пятился вместе с нами, полосы тени путали их, и соляная дорожка Славы взяла первую тройку самых быстрых: чудища влетели в соль и завязли, дымясь.

Однако тварей было слишком много. Нас попросту не хватало!

— Тимофей! Запасной план отхода! — крикнул я.

Под самой шахтой, где сверху виднелся провал, воздушник встал у самого края.

— Ну, ваше благородие, — он поплевал на ладони, и глаза у него блестели. — Такого я не строил даже под Нерчинском. Держитесь! Я вроде говорил, что запасной план мне нравится пуще прежнего, хех!

Он развёл руки, повёл ими снизу вверх, и воздух в провале загудел. Гул перешёл в рёв, пыль и мелкий сор рванулись с пола вверх, и в кривой каменной трубе взвился смерч. Ровный восходящий столб уходил витками к далёкому пятну света.

— Заходим в поток по одному! — крикнул я. — Данилу с Фомой отправляем первыми!

Фома шагнул в поток вместе со своей ношей, не размыкая рук, и смерч взял обоих и понёс вверх, вращая, к свету. За ними ушла Ярина, за нею Слава с теневиком, потом Грач и Виктор. Тишь скользнула в поток длинной тёмной лентой и ввинтилась в него по-змеиному, кольцами.

Я уходил последним из живых, и Валерьян поднялся рядом со мной вне потока своим ходом.

Смерч выбросил меня на осыпь у края провала легко, в руки егерей, и воздушник, поднявшийся следом, погасил свою трубу одним коротким движением ладони. Гул оборвался, и уши мои заново начали привыкать к миру. Верёвки, целые и нетронутые, так и висели по краю тремя ровными линиями: основной выход нам сегодня не понадобился, и я отметил, что Кирсанов не дал тварям добраться ни до одного узла.

Мы лежали и сидели на камнях, кто где упал, и тяжело дышали.

Небо над ущельем стояло высокое, в редких облаках. После озёрной черноты света было столько, что глаза слезились. Данила спал на разостланной шинели, и грудь его ходила ровно. Виктор сидел, свесив руки между колен, и на губах его держалась улыбка человека, впервые довольного своей работой.

Слава стянул шапку и вытер ею лицо.

— Кокон их мы спалили, свод надрезали, сами целые. Теперь бы баньку — и можно отдохнуть. Я после такой прогулки в баньке неделю жить готов, меня оттуда только с приставом выводить.

Я открыл рот, чтобы ответить ему, и не смог…

Тишина дошла до меня раньше мысли. Лес вокруг ущелья молчал весь, от края до края. Ни птицы, ни ветки, ни мыши в палой листве — ни единого из тысячи звуков, которыми лес говорит со мной каждую минуту. Стояла мёртвая, полная, снежная тишина, притом снега не было.

А между стволами, ниже по склону, лежал туман.

— Барин… — начал Кирсанов.

Договорить он не успел, потому что в эту секунду закричал лес.

Боль пришла через землю в обе ладони разом, распространилась вверх по костям, и меня согнуло пополам. Кричала вся моя земля, от южной границы до северной, тысячей корней одновременно, и в этом крике не было слов, зато были образы.

По снегу первой пороши текли белые ленты, и счёт им шёл на тысячи. Змеи выступили по моей земле в таком числе, какого не собирает ни одна змеиная свадьба, и это по первому морозу, когда всякой гадюке положено спать в камнях до весны. Над живым ковром стояло то же белёсое дыхание, которое ползло сейчас к нам между стволами.

Туман оказался их общим дыханием, и погода была тут ни при чём.

Мы выиграли бой под ущельем, выжгли кокон и подписали озеру приговор. До конца оставался один шаг…

Но теперь выясняется, что на мои земли напали те, кого я уже давно ждал.