12 ноября 1940 года. Кают-компания «Илластриес», Средиземное море.

В лётной столовой авианосца ярко горел свет, было душно и людно, как бывает только глубокой ночью после удачного налёта, когда половина корабля ещё работает, вторая уже празднует, а вернувшиеся экипажи торопливо едят яичницу с сосисками, пьют обжигающий чай и понемногу привыкают к приятной и несколько неожиданной мысли, что на этот раз они всё-таки вернулись.

Когда в дверях появились Лёха с Граббсом, разговоры на несколько секунд стихли.

За ближайшим столом, видимо, сидел пилот торпедоносца, с которым Лёха совсем недавно разминулся в сантиметрах над Таранто. Теперь он выглядел куда спокойнее: неторопливо разрезал сосиску, словно именно так и полагалось поступать после торпедной атаки на итальянский линкор, внимательно рассмотрел Кокса и поднял вилку в знак приветствия.

— Наш флотский привет лучшим в мире поджигальщикам! Сорок второй «Фиат» нервно курит в углу!

— Взаимно, — кивнул Лёха. — И наш привет мальчишкам с сосисками между ног.

По кают-компании прошёл первый смешок.

— Думаю, всё-таки «Фиат», — улыбнулся пилот из восемьсот девятнадцатой. — Я успел хорошо рассмотреть этих итальянцев. У них даже опознавательный знак имелся: двойка и заглавная латинская «I».

— И что означает? — спросили откуда-то из конца зала.

— Two Idiots — два идиота на борту.

Граббс снисходительно улыбнулся, как человек, которого по неведению попытались поставить в один ряд с пилотами.

— Только один. Наблюдатели не считаются.

На этот раз засмеялись уже все.

— А как вы вообще устроили итальяшкам такой фейерверк? — спросил кто-то из-за соседнего стола.

Граббс немедленно расправил плечи.

— Ну, мы же профессионалы. Лучшие в мире взрывальщики нефтехранилищ. Вот я помню в августе…

Кают-компания одобрительно загудела. Кто-то постучал кружкой по столу, кто-то поднял вилку, а пилот из восемьсот девятнадцатой с уважением посмотрел на собственную сосиску, словно теперь и она имела некоторое отношение к победе.

В этот момент дверь открылась, и в кают-компанию вошёл посыльный.

Головы повернулись к нему сразу — все до одной.

Посыльный остановился на пороге, увидел эти лица и, не дожидаясь вопроса, медленно покачал головой.

— Уильямсон и Бейли не вернулись.

Шум ушёл мгновенно, будто кто-то прикрыл за дверью двигатель. Лейтенант-коммандер Хейл, командир 819-й эскадрильи и ведущий второй волны, отложил вилку, немного помолчал, глядя в тарелку, затем поднялся и взял кружку с чаем.

— Чаем, — сказал он. — С утра снова в воздух.

Стулья заскрипели. Все встали.

Хейл поднял кружку.

— За отсутствующих друзей.

Чай подняли молча.

Минут через десять разговор снова вернулся к суб-лейтенанту Граббсу.

— Простите, сэр, — осторожно спросил кто-то из-за чайника, — а почему человек, убелённый сединами и проспиртованный морской солью, до сих пор суб-лейтенант? Вас разжаловали?

— Разжаловали в суб-лейтенанты вот его! — Граббс ткнул вилкой в Кокса. — Эх, как мы отметили это в Гибралтаре. А меня, напротив, адмиралтейские козлы повысили.

Граббс затолкал в рот изрядный кусок сосиски и, чавкая, продолжил:

— До встречи с Коксом я был уважаемым петти-офицером. Солидным человеком нижней палубы, почти дедушкой флота. Ко мне обращались за советом, младшие офицеры при моём появлении переставали ковырять в носу, а старшие угощали сигарой.

— А потом? — поинтересовались из-за чайника.

— А потом в моей жизни случился Кокс! — с трагическим придыханием продекламировал Граббс.

— Этот презренный бандерлог угодил в ведущие — на «Скьюа»! — Граббс снова указал вилкой на Лёху, сидящего в другом углу кают-компании. — Ну не мог же я бросить его одного на произвол судьбы. Пришлось стартовать с «Аргуса», тащить эти «Харрикейны» на Мальту…

— И за это вас произвели в офицеры? — спросил кто-то.

— Флот решил крупно сэкономить, — мрачно пояснил Граббс. — Вместо денежного приза наградил меня званием суб-лейтенанта. Вот теперь сижу среди прыщавых мальчишек, которые ещё толком не научились бриться.

Он укоризненно посмотрел на Лёху.

— Вся несправедливость мира от тебя, Кокс.

— А как вы стали штурманом? — поинтересовался совсем молодой лётчик.

Граббс снисходительно улыбнулся.

— Я был пилотом. Но довольно быстро осознал, что эта профессия слишком тесна для человека моего кругозора. Кто такой пилот? Просто извозчик. «Поверните налево, поверните направо, держите курс, нагнитесь!» — и он послушно крутит ручку.

— Иногда он ещё садится на авианосец.

— Конечно. Когда штурман разрешает. А штурман, позвольте, — это мозг самолёта. Он знает, где находится цель, где находится авианосец и почему пилот уже двадцать минут летит совсем не туда.

— И когда ты решил стать мозгом? — громко поинтересовался Лёха через ползала.

Граббс даже не повернул головы.

— Сразу после того, как врач запретил мне быть извозчиком.

— То есть это было не призвание, сэр? — поинтересовались из зала.

— Это призвание, щеглы. Медицински подтверждённое призвание.

Самым ранним утром следующего дня, когда ночь ещё даже не собиралась сдавать свои позиции, Лёху разбудили на вылет. И, как это часто бывало на флоте, лететь ему оказалось не на чем, а затем вылет отбили и для всей группы — по погодным условиям. И вот, стоя в ангаре перед своим «Суордфишем», они с Граббсом некоторое время молчали.

— Это наша авоська? — наконец осторожно спросил Лёха.

Старшина-механик вылез из-под фюзеляжа, вытер руки паклей и посмотрел на него без всякого уважения.

— Мальтийская, сэр. Но вы очень старались это исправить.

За ночь в самолёте насчитали двадцать семь пробоин. Почти все спокойно прошили крылья, одна срезала тягу управления, ещё несколько прошли через заднюю кабину, причём одна прошла точно сквозь место наблюдателя, не задев Граббса лишь потому, что в нужный момент он нагнулся вперёд за картой.

— Вот видишь, Кокс, — удовлетворённо заметил Граббс. — Наблюдатель должен постоянно работать с документами. Это полезно для здоровья.

— Ты уронил карту и сохранил себе задницу.

— Учись, Кокс! Главное — своевременно.

Механики уже сняли повреждённые тяги, латали текущий бак и натягивали новое полотно. Работали сразу с двух сторон, торопливо, почти сердито: «Илластриес» шёл к греческим островам, а чужой мальтийский борт следовало скорее выпихнуть за борт.

— Когда оно полетит? Может быть, вам помочь? — спросил Лёха.

Старшина посмотрел на разобранные крылья, на раскапотированный двигатель, на дырявый хвост и наконец на Кокса.

— Если вы не будете помогать, сэр, то к вечеру. Если же ваш наблюдатель тоже присоединится, то в Александрии решим, можно ли его ещё спасти.

А потом Кокса попросили прибыть — да, посыльные как-то внезапно поменяли используемую терминологию — на мостик.

— Кокс, Уильямсон не вернулся, — сказал капитан Бойд, глядя на серое море сквозь стёкла рубки. — Погиб, попал в плен — пока не знаем. Восемьсот пятнадцатая осталась без командира.

Он оторвался от однообразного горизонта и повернулся к Лёхе.

— Мне с утра доложили, что вы, оказывается, подчиняетесь прямо Тридцать девятой комнате нашего Адмиралтейства.

Капитан смотрел на Лёху с нескрываемым интересом.

— Признаться, удивлён. Наши рыцари плаща и кинжала обычно прячутся за должностями офицеров связи, штабных помощников и людей для особых поручений. Вы же летаете на розовом «Спитфайре», сбиваете итальянцев, поджигаете нефтехранилище и после этого спорите с моими пилотами о сосисках.

— Сосиски — это новое слово в маскировке, сэр.

— Весьма заметное слово. А ваши… — командир авианосца запнулся, подбирая вежливое слово, — навыки игры в бридж уже стали легендой на моём корабле. Не составите нам сегодня вечером партию?

Кокс кивнул, соглашаясь.

«Ну, сами напросились», — злорадно подумал он.

— Я намеревался предложить вам временно принять восемьсот пятнадцатую, пока неясна судьба Уильямсона.

Лёха покачал головой.

— Лучше назначить кого-нибудь из самой эскадрильи, сэр. Они давно летают вместе, знают друг друга и свои машины. После потери командира им меньше всего нужен чужак.

— Наверное, вы правы. Мы обсуждали кандидатуру лейтенант-коммандера Дж. де Джаго. Он, правда, наблюдатель.

— Тем лучше, сэр. Думаю, Джаго-Джаго — лучший вариант. Мой Граббс только что объяснил, что наблюдатель — это мозг самолёта. Сейчас им пригодится мозг.

Бойд несколько секунд разглядывал Кокса.

— Ваш самолёт будет в ремонте ещё несколько дней. И вы, стало быть, на командование эскадрильей не претендуете?

— Я — одинокий варяг, сэр. У меня свой самолёт, свой Граббс и ни малейшего желания обзаводиться вашим хозяйством. Простите, сэр, я не командир эскадрильи. Я пожарная команда: меня бросают туда, где уже горят остатки волос на лысой голове.

— Да уж. Мои волосы пылают с самого момента вашей посадки на наш авианосец, — заметил стоявший неподалёку коммандер Гай Уиллоуби, старший лётный офицер «Илластриеса». Он снял фуражку, тщательно протёр платком совершенно лысую голову и добавил: — Как видите, ваша пожарная команда несколько запоздала.

Первая радиограмма с Мальты пришла тринадцатого ноября под вечер и была составлена в том особом штабном стиле, при котором отсутствие восклицательных знаков лишь подчёркивало, что отправитель уже кричит что есть сил.

СРОЧНО ОТПРАВИТЬ ЛЕЙТЕНАНТ-КОММАНДЕРА КОКСА НА МАЛЬТУ.

На «Илластриесе» прочитали данное творение и вежливо ответили, что авианосец идёт полным ходом в Александрию, самолёт Кокса разобран и возможности доставки двух деятелей не просматривается.

Последнюю часть капитан Бойд из радиограммы вычеркнул собственноручно.

Так было скромно умолчано, что сам лейтенант-коммандер в это время обыгрывал старших офицеров корабля в бридж, а отпускать его до реванша командный состав решительно отказывался.

НЕМЕДЛЕННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО. САМОЛЁТ 830-Й ЭСКАДРИЛЬИ ПОВРЕЖДЁН. СОЕДИНЕНИЕ СЛЕДУЕТ В АЛЕКСАНДРИЮ.

Ответ пришёл через сорок минут:

ПЕРЕДАТЬ КОКСА НА ПЕРВЫЙ САМОЛЁТ, СЛЕДУЮЩИЙ НА МАЛЬТУ.

Коммандер Уиллоуби перечитал радиограмму и продиктовал:

УТОЧНИТЕ, ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ЛИ СБЛИЖЕНИЕ В ВОЗДУХЕ?

Лондон ответил почти немедленно:

ЛЕТАЮЩИЕ ЛОДКИ САДЯТСЯ НА ВОДУ.

— За это разведчикам и платят больше, — мрачно заметил Уиллоуби. — Они знают, что гидросамолёты садятся на воду.

Но проходящих «Сандерлендов» не случилось, и четырнадцатого ноября «Илластриес» вошёл в Александрию. Повреждённую авоську Кокса оставили в ангаре, где механики продолжали собирать её с выражением людей, которым поручили доказать возможность воскресения при помощи проволоки, полотна и большого количества брани.

Утром Кокса и Граббса подняли с кроватей, сунули им документы, спасательные жилеты и немедленно потащили к катеру.

Летающая лодка стояла на воде в стороне от кораблей, огромная, высокая и совершенно непохожая на их «авоську».

Граббс поднялся внутрь первым, остановился посреди просторного корпуса и оглядел проход, койки, стол, радиорубку и дверь, за которой обнаружился камбуз.

— Кокс, — произнёс он с глубоким удовлетворением, — наконец-то флот построил самолёт вокруг наблюдателя.

— Здесь как минимум два пилота.

— Извозчиков всегда требуется больше, чем пассажиров.

Их разместили в кормовой части. Через несколько минут двигатели один за другим ожили, огромная лодка побежала по воде, тяжело подпрыгивая на волне, и наконец вырвалась в воздух.

Граббс посмотрел в иллюминатор на уменьшающуюся Александрию, затем на чашку горячего чая, которую ему только что принесли, и окончательно утвердился в своём мнении.

— Вот это я понимаю — морская авиация. Приличный самолёт, чай подают на настоящем столе. И можно встать, не выбив пилоту зубы коленом. Осталось выяснить, где здесь курительная комната.

Лёха устроился у иллюминатора и закрыл глаза.

— До Мальты несколько часов. Разбуди, когда нас опять начнут срочно возвращать обратно.

«Сандерленд» сел в Калафране ближе к вечеру, тяжело плюхнулся на воду, поднял два белых веера и долго катился по бухте, словно сам ещё не решил, самолёт он или всё-таки небольшой крейсер.

На берегу Кокса и Граббса уже ждал грузовик. Вместе с ними в кузов бросили два мешка почты, ящик каких-то деталей и сержанта, который всю дорогу до Луки спал сидя, обняв винтовку и время от времени ударяясь каской о борт.

Молодой разведчик из штаба флота встретил их у дверей, окинул быстрым взглядом обоих и безошибочно обратился к старшему, солидному и явно способному командовать.

— Наконец-то. Вас требовали ещё позавчера… Одного пилота, — добавил он с некоторым сомнением, посмотрев на Лёху и Граббса.

— Это балласт, развесовка иначе страдает. — Граббс кивнул на улыбающегося рядом Лёху.

— Машина подготовлена, задание получите в штабе. С рассвета — готовность номер один.

Граббс внимательно выслушал, серьёзно кивнул и уточнил:

— Самолёт заправлен?

— Да, сэр.

— И карты готовы?

— В оперативной комнате, сэр.

— Прогноз погоды?

— Через двадцать минут.

— Молодцы, — одобрил Граббс. — Кокс — вот этот.

И кивнул головой в сторону Лёхи.

Разведчик перевёл взгляд на молодого пилота, потом обратно на Граббса.

— А вы тогда кто?

— Я его мозг, — важно ответил штурман и прошествовал в сторону лётной столовой.

В оперативной комнате Кокса уже ждали. Естественно, секретность и на этот раз уверенно победила здравый смысл: ему не сказали, кого, когда и зачем предстоит искать, зато минут десять согласовывали квадраты, в которых мог появиться итальянский флот.

Лёха посмотрел на карту, вспомнил свой первый старт с «Аргуса» и проводку «Харрикейнов» на Мальту.

— Передайте по инстанции: «Скьюа» для лидирования не годятся. Пусть хотя бы «Фулмары» отправят. Иначе «Харрикейнам» придётся тащиться со скоростью беременной улитки, и они сожгут бензин до острова.

Молодой разведчик немедленно впал в предынфарктное состояние и побежал жаловаться старшим.

Следующие полчаса у Кокса пытались выяснить, что именно он знает и откуда. Кокс включил дурака и поинтересовался, имеют ли присутствующие допуск к материалам о прошлой доставке «Харрикейнов». На этом разговор окончательно зашёл в тупик.

В итоге стороны разошлись, подозрительно поглядывая друг на друга.

— А что? — удивился Лёха. — Я же не спрашиваю, откуда летят «Харрикейны».

Коксу так ничего и не сообщили, но хорошая память иногда заменяла допуск к секретным сведениям. Похоже, Адмиралтейство решило повторить старый фокус, только не сочло нужным посвятить в него человека, который уже однажды его исполнял.

Кокс почти угадал. План действительно был прост, а потому особенно опасен. Старый «Аргус» должен был подойти к Мальте настолько близко, насколько позволит обстановка, поднять двенадцать истребителей и два флотских «Скьюа», после чего пилотам оставалось только держать заданный режим, не потерять ведущего, встретиться с высланными навстречу самолётами и сесть в Луке.

Никаких боёв, никаких поисков противника, никаких сложных манёвров. Несколько часов над морем на машинах, заправленных до пробок.

Именно такие задания обычно кончались хуже всего.

Шестнадцатого ноября Кокс дважды поднимал розовый «Спитфайр» над морем.

В первый вылет он прошёл до Пантеллерии — маленького островка между Мальтой и Африкой, осмотрел гавань и ближайшие подходы. Во второй прочесал назначенные квадраты к северо-западу от острова.

Итальянского флота там не оказалось. Несколько торговых судов, старый миноносец у самого берега и бесконечное пустое море, одинаково подозрительное во всех направлениях.

— Чисто, — сказал молодой разведчик с явным облегчением.

Почти одновременно далеко на западе, на флагмане соединения адмирала Сомервилла, получили донесение: итальянские корабли вышли в море южнее Неаполя. Кто именно их обнаружил, в сообщении не уточнялось, да теперь это было уже неважно.

Медленный «Аргус» висел гирей на ногах соединения. Продолжать идти на восток означало всё сильнее подставлять эскадру под возможный удар.

Сомервилл решил: утром самолёты предстояло выпустить из ближайшей к Мальте точки, до которой эскадра успеет дойти к рассвету. Она находилась значительно дальше от Мальты, чем предусматривал первоначальный расчёт.

Для кораблей это сокращало риск.

Для пилотов — запас бензина.