10 ноября 1940 года. Аэродром РАФ Лука, Мальта.

К этому утру флайт-лейтенант Тич Уайтли, командир 431-го звена, располагавшего всеми тремя дальними разведчиками Мальты, окончательно убедился, что Королевский флот считает его «Мэриленды» чем-то вроде посыльных катеров: отправить куда требуется, дождаться возвращения, наскоро вычерпать из них море — и снова послать по тому же адресу.

В представлении моряков «Мэриленды» даже выгодно отличались от катеров: воду из них вычерпывать не требовалось, а гонять к Таранто их можно было дважды в день.

— На сегодня ещё два вылета, — сказал сквадрон-лидер, отвечавший в штабе Мальты за распределение разведывательных задач. — Первый — утром, второй — после полудня.

Тич посмотрел на лежавшую перед ним бумагу, потом на своего начальника и только после этого — в открытое окно.

За окном, на залитом солнцем аэродроме, стояли все силы дальней разведки Мальты.

Три американских «Мэриленда».

Один исправный. Один условно исправный.

И один, вокруг которого механики уже второй день ходили с выражением людей, пытавшихся определить, с какой именно стороны покойник начал разлагаться.

С экипажами дела обстояли не лучше. Один уже лежал, схваченный «мальтийской собакой» — местной кишечной заразой, привязывавшей человека к ближайшей уборной надёжнее любого приказа. Второй вроде вернулся в строй, но временами ещё в полном составе исчезал в соседних кабинках. Третий пока держался: пил только кипячёную воду и относился к местной пище как к возможной диверсии, а к сортирам вообще не приближался — ибо те уже были оккупированы первыми двумя.

— Когда флот пишет «желательно», это означает, что вместе с бумагой они присылают офицера, который будет желать лично.

Офицер флота уже был на месте.

У стены, возле карты Сицилии, стоял капитан-лейтенант из разведывательного отдела адмирала Каннингема. Он прибыл утром, был безупречно выбрит, безупречно вежлив и имел спокойное лицо человека, которому поручили добиться невозможного.

— Доброе утро, флайт-лейтенант.

— Оно было добрым до вашего появления.

— Адмирал Каннингем просит обеспечить непрерывное наблюдение за Таранто, — сказал он. — Нам требуется точное положение тяжёлых кораблей. Не вчерашнее. Сегодняшнее. И желательно завтрашнее.

Тич потёр переносицу.

До Таранто было достаточно далеко, и каждый вылет съедал почти половину светового дня, сотни галлонов бензина, ресурс двух моторов и заметный кусок экипажа. Люди возвращались серыми от усталости, механики принимали самолёт, находили новые потёки, трещины и пробоины и начинали готовить его к следующему путешествию, потому что из Валлетты уже звонили и интересовались, нельзя ли слетать ещё раз — желательно немного быстрее и с фотографиями получше.

При этом «Мэриленды» были нужны не только флоту. Сицилия находилась гораздо ближе и регулярно напоминала о себе бомбами. На утро уже были запланированы разведка аэродромов и портов, осмотр Сицилийского пролива и поиск конвоев, шедших к Триполи.

— У меня три машины, — сказал Тич. — Не тридцать. Всего три. Семьсот пятая вчера вернулась с пробитым крылом. У седьмой течёт гидравлика. Тринадцатая сегодня должна идти к Сицилии. А с экипажами можете провести брифинг, вон, прямо в удобствах.

Разговор между РАФ и флотом редко доходил до открытой ссоры. Открытая ссора требовала повышать голос, а это было невежливо. Поэтому стороны обычно сохраняли спокойствие, улыбались и медленно забивали друг друга насмерть уточнениями.

Тич молча показал в окно.

У ангара Уорбертон, слегка согнувшись и придерживая рукой перевязанную грудь, забирался в очередной «Мэриленд». Поворачивался он теперь всем корпусом и заметно морщился, но упорно лез в кабину.

— Вон Уорбертон, — сказал Тич. — Неделю назад итальянцы прострелили ему приборную доску, ремни и грудь. Пулю он вытащил по дороге домой. Сегодня снова летает.

Капитан-лейтенант из разведывательного отдела флота качнул головой и произнёс:

— Я понял. На вашей авиабазе ранение считается уважительной причиной только после похорон. Давайте так, — вздохнул моряк. — Утренний вылет остаётся за вами. После полудня флот отправит с Хал-Фара «Спитфайр». Если сумеете вечером поднять ещё один «Мэриленд», отлично: нам нужно непрерывно видеть гавань. Пилота «Спитфайра» пришлём сейчас — согласуете маршруты и объекты съёмки.

Хоть что-то, подумал Тич и кивнул.

— Мне нравится, что флот начинает испытывать новые идеи ровно тогда, когда у РАФ заканчиваются самолёты.

Утром Лёха занялся оздоровительной ходьбой. От их Хал-Фара до аэродрома Лука было километров пять по прямой и прилично больше по мальтийской земле, которая прямых дорог предпочитала не признавать.

От солнца он предусмотрительно прихватил австралийскую широкополую шляпу, а перед выходом раздобыл рубашку с короткими рукавами и шорты. И хотя природа готовилась перейти на зимнее расписание, день выдался солнечным, и в результате на аэродром Лёха явился изрядно вспотевшим и почти приспособленным к местному климату.

— Приветствуем бледнолицых водоплавающих! — раздалось от стоянки «Харрикейнов».

Среди истребителей обнаружились знакомые — несколько пилотов, которых Лёха, казалось, целую вечность назад вёл с «Аргуса» на Мальту. После обниманий, похлопываний и шуток он дошлёпал до штаба разведчиков. И обнаружил ещё одного знакомого.

Накануне вечером Граббс отловил его возле самолёта и сообщил, что снова оказаться на Мальте и провести вечер за пьянством рядом с аэродромом — преступление против здравого смысла. После чего они отправились в Валлетту, в паб, где пела Кристина.

Она заметила Лёху почти сразу и улыбнулась со сцены чуть напряжённее обычного. После выступления всё-таки подошла. Рядом стоял высокий светловолосый лётчик с открытым лицом и внимательным взглядом.

— Кокс, знакомься, это мой жених Адриан. Граббса ты знаешь — кто же на Мальте не знает Граббса. Адриан, это Кокс. Раньше он был пилотом Граббса.

Адриан стоял слишком прямо. Кристина говорила чуть быстрее обычного.

Они пожали руки осторожнее, чем требовала простая вежливость.

— Рад познакомиться, — сказал Адриан.

Сомневаюсь, подумал Лёха.

— Взаимно, — ответил он вслух.

Кристина явно ждала хотя бы небольшой сцены. Лёха посмотрел на неё, на Адриана, пожал плечами и улыбнулся. С мая произошло слишком многое, чтобы устраивать трагедию из-за женщины, с которой они ничего друг другу не обещали.

Граббс дождался, пока они отошли, и немедленно наклонился к Лёхе:

— Что, командир, увели кобылку?

— Породистые лошади нынче в цене.

— А ты как думал? Оставишь мисс без присмотра — вернёшься, а она уже намылилась в миссис.

Лёха многообещающе посмотрел на него.

— Ты что, Кокс! Я из лучших чувств! — Граббс поспешно сменил тему. — Слышал, Хиггинс поступил в лётную школу и скоро должен выпуститься пилотом.

На этом вопрос был исчерпан. Они заказали ещё по кружке и весь вечер вспоминали прошлое.

Теперь высокий светловолосый Уорбертон стоял среди лётчиков у ангара и смотрел на подошедшего Лёху всё ещё с некоторым напряжением.

Они обменялись короткими кивками.

Личное выяснили вчера. Сегодня можно было заняться самолётами.

— Уорбертон! — окликнул Тич.

— Сэр?

— На Сицилию. Вылет через двадцать минут. И далеко не уходите потом: к вечеру, возможно, ещё понадобится прокатиться до Таранто.

— Есть, сэр.

Адриан кивнул, ещё раз посмотрел на Лёху и направился к стоявшему на заправке «Мэриленду». Знакомство двух будущих легенд мировой авиации временно закончилось тем, что одну отправили фотографировать итальянские аэродромы, а вторая осталась стоять в шортах и широкополой шляпе посреди чужой авиабазы.

Через несколько минут из штаба выбежал сержант.

— Сэр, Фостер не полетит. «Мальтийская собака» укусила его минут десять назад. Он попытался дойти до самолёта, но на полпути срочно изменил маршрут.

Тич поморщился, посмотрел на залезающего в кабину Уорбертона, затем на свой «Мэриленд», подготовленный к полёту на Таранто, и наконец — на Лёху.

— Кокс, на двухмоторных летали?

— Случалось несколько раз. Во Франции, на DB-7, — осторожно ответил Лёха, нутром чувствуя всю неправильность вопроса.

— Допуск есть? Сами взлетали?

— Иногда даже садился. Последний раз — около Манстона.

Про пляж и состояние «Бостона» в этот момент он из скромности умолчал.

Тич не улыбнулся. Положение уже вышло из той стадии, когда шутки могли его улучшить.

— «Мэриленд» знаете?

— Видел снаружи.

— Принцип один и тот же. Сейчас увидите изнутри.

— Я вообще-то пришёл согласовать вылет на «Спитфайре».

— Считайте, что согласовали. Сейчас проведём практическое занятие. Слетаете со мной.

Лёха посмотрел на свои шорты.

— Предупреждать надо. Я бы хотя бы переоделся. Распугаю всех итальянцев своей шляпой и труселями.

— Не страшно. Итальянцы, я слышал, сильны в дизайне.

Через десять минут Тич уже показывал Лёхе, одетому в чужой комбинезон, рычаги, краны и приборы.

— В кресле пилота будете вы, но пока машину веду я с переднего управления. Смотрите и запоминайте. Над Таранто мне придётся заняться картой, наблюдением и съёмкой — тогда управление перейдёт к вам. Держите курс и высоту, больше ничего. Если что, подхвачу.

— Особенно радует слово «если».

Через полчаса после взлёта Лёха попросил управление.

— Только недолго и не выясняйте, умеет ли она пикировать, — предупредил Тич. — Нам ещё до Таранто надо долететь.

— О! А она умеет?

— Кокс!

Лёха осторожно положил машину в один разворот, затем в другой, попробовал набор и плавное снижение. «Мэриленд» слушался нормально: держался устойчиво, скорость набирал охотно и ничего неприятного от пилота не скрывал. Хороший самолёт.

Но «Бостон» был лучше. О своём «Спитфайре» Лёха даже не вспомнил — приличные люди не сравнивают рабочую лошадь с любимой женщиной.

В «Бостоне» машина словно понимала, чего от неё хотят. Здесь же требовалось чуть больше рук, заметно больше ног и некоторое время на размышление после каждого движения штурвалом. Кабина была теснее, управление — тяжелее, а в развороте «Мэриленд» охотнее отзывался, если к рулям добавляли разницу в тяге двигателей.

Лёха попробовал и это: чуть прибрал внутренний мотор, добавил внешний — и самолёт довернул заметно живее.

— Освоились? — спросил Тич.

— Знакомимся.

— Судя по крену, уже перешли на ты.

Лёха выровнял машину и вернул управление.

К Таранто они подошли на высоте семи с половиной тысяч метров. Гавань внизу казалась аккуратной картой, случайно оставленной у самой воды.

Едва «Мэриленд» лёг на боевой курс, как ниже и позади появились первые чёрные шапки разрывов. Итальянцы немного ошиблись с высотой, но быстро внесли поправку — и вскоре тяжёлые чёрные кляксы начали раскрываться неприятно близко вокруг самолёта.

Пока Тич работал камерами, Лёха держал курс и старался не замечать, что итальянская противовоздушная оборона тоже решила принять посильное участие в фотосъёмке. Один разрыв лёг справа, другой — чуть выше крыла, машину тряхнуло, но «Мэриленд» продолжал идти ровно.

— Не уклоняться, — напомнил Тич. — Иначе испортим серию.

Внизу медленно проплывали молы, причалы, линкоры, крейсера и россыпь эсминцев. Камеры мерно щёлкали, съедая кадр за кадром, и со стороны всё выглядело прекрасно: итальянский флот находился на месте, солнце светило, самолёт не горел.

Половину дальней акватории прикрывала рваная облачность, над берегом висела дымка, а длинные тени от кораблей, кранов и аэростатов сливались с водой.

Они сняли всё, что можно было снять с этой высоты, и даже прошли над гаванью второй раз, стойко терпя разрывы зенитных снарядов.

Лёха, правда, смотрел вниз без особого восторга, вспоминая свой ночной полёт на «Суордфише», набитом бензином, бомбами, Граббсом и надеждой на лучшее.

На втором проходе один из разрывов лёг совсем рядом. «Мэриленд» тряхнуло, по носовой части застучали осколки.

— Кокс… кислород перебило, — прохрипел Тич. — Управление… Бери. Вниз.

Лёха подхватил штурвал, убрал газ и заложил крутой разворот в сторону Мальты с резким снижением.

Где-то четырьмя километрами ниже лежал воздух, которым можно было дышать без казённой трубки. Оставалось добраться до него раньше, чем Тичу станет легко, спокойно и совершенно безразлично, вернутся они на Мальту или нет.

«Сука, сколько ж-ж-же тут можно выжать, пока крылья не отвалятся?» — билась в мозгу временного пилота короткая мысль, пока он, толкнув штурвал от себя, висел на ремнях.

«Мэриленд», ревя моторами, устремился к земле, увлекая за собой Лёху, охреневшего стрелка и задыхающегося Тича.

Минуты через три Лёха с трудом вывел самолёт в горизонтальный полёт, сбросил скорость и огляделся.

Мальта лежала где-то на юго-западе — по крайней мере, так он себе представлял. Справа и позади прекрасно виднелся гористый берег, а далеко впереди уже темнела подошва итальянского сапога. Лёха прикинул остаток топлива и отвернул подальше в море: лишние полчаса полёта стоили дешевле ещё одной встречи с итальянским гостеприимством.

И, как всегда, развесёлый характер потомков римлян материализовался в виде двух толстеньких пятнистых самолётов, вынырнувших слева и выше, со стороны Галлиполи.

Они шли почти на полторы тысячи метров выше «Мэриленда» и теперь смотрели на ползущий внизу разведчик с тем спокойным интересом, с каким кошки обычно рассматривают удачно расположенную канарейку.

Лёха дал полный газ и продолжил уходить на юг, понемногу снижаясь. Первый итальянец перевернулся через крыло и пошёл вниз. Второй рванул следом. Стрелок развернул пулемёт и зашёлся длинными очередями, но «Макки» лишь немного сместился в сторону, продолжая быстро расти за хвостом.

Лёха скрипел зубами, нервно вцепившись в штурвал, и, запрокинув голову, не отрывал взгляда от итальянца. Рано отвернёшь — он поправит прицел и зайдёт следом. Поздно — поправлять уже будет некому.

Первые трассеры прошли справа, следующие потянулись прямо к фюзеляжу. Тогда Лёха бросил тяжёлую машину влево, навстречу атакующему итальянцу. «Мэриленд» нехотя лёг на крыло, стрелка сзади унесло вместе с пулемётом к противоположному борту, а итальянец, не ожидавший от разведчика такой внезапной бодрости, попытался резко довернуть.

Очередь прошила воздух там, где самолёт находился секунду назад. «Макки» с рёвом пронёсся сверху, промелькнул перед кабиной, ушёл вниз, переложился и резко полез вверх, набирая высоту для нового захода.

Лёха выровнял «Мэриленд» и снова потянул его на юг. Первая атака закончилась удачно: самолёт летел, экипаж пока оставался внутри, а итальянцы выяснили, что добыча умеет не только фотографировать.

Следующие несколько минут Лёха швырял «Мэриленд» то вправо, то влево, выписывая над морем такие кренделя, что стрелок сзади кричал громче своего пулемёта. В перерывах между атаками Лёха неизменно давал полный газ и упрямо тащил самолёт прочь от берега, попутно проклиная британских извращенцев, патриотически заменивших прекрасные американские крупнокалиберные «Браунинги» винтовочными «Виккерсами» с коробчатым питанием.

Уклоняясь от очередного захода ведущего, Лёха затянул «Мэриленд» в вираж — и почти сразу понял, что ведомый воспользовался приглашением и плотно уселся ему на хвост.

Лёха потянул машину дальше по широкой затяжной дуге, нарочно тяжело и даже немного беспомощно, словно всё, на что они ещё способны, — кружить над морем и ждать, пока итальянец выберет место для их могилы.

«Макки» пристроился сзади и начал подбираться ближе. Спешить его пилоту было незачем: огромный двухмоторный разведчик послушно полз по предсказуемой дуге, становясь в прицеле всё толще и удобнее.

Лёха дождался, пока итальянец почти упрётся носом ему в хвост, затем вдавил педаль, резко прибрал газ внутреннего мотора и дал полный газ внешнему.

«Мэриленд» вздрогнул всем корпусом, провалился внутрь виража и вдруг довернул так резко, будто его пнули под зад оба двигателя сразу. Скорость рухнула, крыло задрожало на грани срыва, Тича впереди впечатало в ремни, а стрелка сзади размазало по кабине вместе с пулемётом и последними добрыми чувствами к морской авиации.

Итальянец такого хамства от тяжёлого разведчика не ожидал. «Макки» проскочил вперёд и на несколько секунд повис прямо перед носом.

Лёха выровнял машину, толкнул рычаги газа вперёд и нажал гашетку.

Подбитый «Макки» отвернул к берегу, разматывая за собой дымный масляный хвост. Второй ещё несколько минут пытался догнать «Мэриленд» по прямой, но расстояние сокращалось слабо, море под крылом росло, а Италия оставалась всё дальше — и вскоре разумно решил, что лучше вернуться с повреждённым товарищем, чем самому пропасть без вести.

— Я думал, самые большие придурки служат у нас. Нет. Оказывается, во флоте отбор строже, — раздался в шлемофоне голос стрелка.