Начало ноября 1940 года. Небо над Средиземным морем.

Аэродром оказался бывшим ипподромом, уложенным поперёк узкого перешейка. С одной стороны в полосу почти упиралось Средиземное море, с другой — Гибралтарский залив, справа громоздилась Скала, а слева, за северным ограждением, начиналась Испания, сохранявшая нейтралитет с таким выражением лица, будто ждала удобного случая передумать.

После двухсот сорока метров палубы гибралтарский километр казался Лёхе почти бескрайним.

Лёха лично убедился, что авангардистский «Спитфайр» не разобрали на сувениры, обсудил с механиками необходимый объём работ, по привычке проставился сигаретами из приаэродромной лавки и с чувством хорошо выполненного долга отправился снимать нервное напряжение в знакомый паб «Лорд Нельсон». До завтрашнего утра розовый поросёнок был совершенно свободен.

Бармен разулыбался ему навстречу, как белая акула хорошо упитанному аквалангисту.

— Рад вас видеть, лейтенант-коммандер. Помню, в прошлый раз вы праздновали разжалование в младшие лейтенанты. Прекрасная карьера! Устроим вечер в честь нового звания? Говорят, у вас теперь ещё и новый, весьма радикальный цвет.

— Увы, я пролётом. Просто поужинать, — скромно отмахнулся Лёха. — Но очередное разжалование непременно отмечу в вашем заведении.

— Очень жаль, сэр. Ваши разжалования собирают прекрасную кассу. Искренне жаль.

Однако новость о прибытии Кокса разлетелась по небольшому гарнизону быстрее, чем слух о бесплатной выпивке. К вечеру в паб набились лётчики, моряки, морские пехотинцы, старшины и несколько офицеров, которым вообще-то полагалось презирать подобные заведения.

Когда Лёха победил гигантскую порцию ужина и направился к стойке, публика дружно затянула:

— For he's a jolly good fellow…

Примерно как у нас — обмыть звёздочки и всем столом прокричать «Ура!» в честь виновника торжества.

Лёха посмотрел на забитый паб, на довольного бармена и без лишних вопросов положил на стойку пятифунтовую бумажку.

В заведении на мгновение стало тихо, а затем раздался радостный рёв.

— Один круг всем, — подмигнул Кокс бармену. — Остаток оставьте до моего следующего повышения. Или разжалования, тут уж что наступит раньше.

Сам он потребовал имбирного пива.

— Пять фунтов на выпивку ребятам и себе лимонад? — удивился бармен.

— Кто-то из присутствующих должен завтра отличить Средиземку от Атлантики.

После первой кружки народ осмелел. К Коксу по очереди подходили лётчики, механики и моряки — поздравить, расспросить про авианосец или убедиться, что розовый самолёт существует на самом деле. Лёха отвечал всем одинаково охотно, не особенно интересуясь количеством нашивок на рукаве.

Один из штабных офицеров некоторое время наблюдал за этим от стойки, а потом заметил:

— Вы удивительно легко находите общий язык с нижней палубой. Определённо вы не британец, Кокс.

— К моему стыду, я австралиец. У нас первоначальный отбор населения был очень жёстким и проводился исключительно в королевских тюрьмах. До сих пор не можем вытравить эти отвратительные демократические привычки.

Ранним утром, когда на востоке только-только начала сереть полоска неба, перегруженный «Спитфайр» долго разгонялся по аэродрому и оторвался уже над самой водой.

— Бензовоз Его Величества, — тепло сообщил самолёту Лёха, убирая шасси. — Крылья оставили для конспирации.

Прямой курс на Мальту шёл над французским Алжиром и Тунисом, что было не слишком безопасно, зато позволяло срезать почти сотню километров. Предложенный в Гибралтаре маршрут в обход Лёха честно разглядел, после чего, не колеблясь, провёл прямую линию. Нарушение мнимого нейтралитета режима Виши грозило встречей с французскими истребителями, тогда как обход Алжира обещал вполне личное и почти гарантированное купание.

Розовый «Спитфайр» шёл на высоте семи тысяч метров. Здесь, при экономическом режиме, он давал примерно триста восемьдесят километров в час скорости по земле. Внизу, на двух-трёх тысячах, при почти том же расходе получилось бы едва больше трёхсот. На оставшейся части пути это экономило примерно полчаса и несколько десятков галлонов бензина, которых у Кокса могло и не хватить.

Когда начали мёрзнуть ноги, кислородная маска окончательно приклеилась к лицу, а пальцы в перчатках стали гнуться с заметной неохотой, Лёха только поёжился и прибавил обогрев, сравнив себя с мороженым пингвином.

К исходу второго часа впереди показалась узкая полоса алжирского берега. Сначала она лежала на горизонте серой чертой, потом под самолётом начали проступать горы, дороги и белые пятна поселений. Чуть севернее оставался Алжир, мимо которого Кокс намеревался пройти быстро, высоко и желательно никем не замеченным.

Французы же придерживались иного мнения.

Сначала далеко внизу появились две чёрные точки. Потом одна блеснула фонарём, вторая полезла выше, и стало ясно: не пыль и не особенно настырные чайки.

Нахальный самолёт всё-таки заметили, немного не поверили, затем подняли дежурную пару, и теперь два французских истребителя старательно исправляли промедление всех предыдущих участников процесса.

Им предстояло набрать семь километров, срезая угол к курсу нарушителя, и, пока они лезли наверх, Лёха даже понемногу отрывался, но это была временная скидка: добравшись до его этажа, французы собирались потребовать всю разницу обратно.

Через десять минут точки стали похожи на самолёты.

Ещё через десять Лёха различил характерные крылья и длинные носы и решил, что это «Девуатины».

За это время они успели убежать на сто километров от мелькнувшего слева Алжира, и теперь их взгляд радовала пустыня.

До стрельбы оставалось ещё очень далеко, но французы продолжали приближаться с тем упорством, которое особенно раздражает, когда самому нельзя ни прибавить газ надолго, ни отвернуть, ни объяснить преследователям, что пролёт над их территорией совершается исключительно в интересах экономии топлива.

Именно тогда у Лёхи и закончился подвесной бак.

«Мерлин» начал кашлять и работать с перебоями.

Лёха закрыл кран опустевшего подвесного бака, открыл питание из крыла и несколько раз энергично качнул ручную помпу. Двигатель кашлянул снова, самолёт дёрнулся всем корпусом, а затем винт впереди превратился из полезного устройства в большой четырёхлопастной тормоз.

Ровный гул оборвался.

В кабине сразу стало слышно дыхание в кислородной маске, свист воздуха за фонарём и лёгкое поскрипывание самолёта, который, судя по звукам, тоже был искренне удивлён происходящим.

— Вовремя крылья отказали, — пробормотал Лёха, судорожно переключаясь на фюзеляжные баки. — Я как раз боялся, что станет скучно.

Он убрал газ, перевёл винт на малый шаг и опустил нос, заставляя набегающий поток раскручивать винт. Одной рукой Кокс держал самолёт, другой ожесточённо работал помпой, а замёрзшие пальцы, ещё недавно жаловавшиеся на холод и неудобные перчатки, внезапно обнаружили живейший интерес к дальнейшей судьбе всего организма.

Стрелка давления топлива лежала на нуле.

Лёха качнул ещё раз. Потом ещё, уже с таким усердием, будто бензин можно было вытрясти из силой.

На четвёртом или пятом качке «Мерлин» несколько раз громко выстрелил в патрубки, подхватил и ожил с такой резкостью, что едва не вырвал самолёт из рук.

Лёха осторожно прибавил газ, дождался, пока двигатель перестанет захлёбываться, выровнял машину и посмотрел назад.

За время вынужденной тишины французы заметно выросли.

Кокс проверил давление, прислушался к двигателю и взглянул на указатель фюзеляжных баков. Стрелка показывала, что они полные, хотя Мальты среди этих показаний не наблюдалось.

Лёха стал подумывать, не сбросить ли подвесной бак, но решил, что такой ценной железяки на Мальте он точно не достанет, и оставил это на самый крайний случай.

Он плавно двинул газ вперёд, и облегчённый на триста килограммов «Спитфайр» пошёл в разгон куда охотнее, чем утром, а девяностогаллонный бак под брюхом, хотя и плотно обнимавший фюзеляж, продолжал честно отрабатывать должность аэродинамического тормоза.

Висящие ниже французы сначала перестали расти, потом начали понемногу отставать.

Один из них сделал горку и дал длинную очередь с расстояния, на котором попасть можно было разве что с помощью волшебства.

Лёха разгонял самолёт, поглядывая назад и мысленно считая минуты. «Девуатины» уже полчаса жгли бензин, изо всех сил удаляясь от собственного аэродрома, и рано или поздно французский патриотизм должен был уступить место арифметике.

И правда, вскоре арифметика победила.

Они начали отставать, затем отвернули к побережью. Лёха прибрал газ и посмотрел им вслед.

— Козлы! Только горючку спалить заставили. Чтоб вам не просраться сегодня. Передавайте привет бензозаправщику.

Перед ним же во всей красе предстала битва за бензин. До Мальты оставалось около тысячи километров.

Отделавшись от французов, Лёха переключился на левый крыльевой бак. «Мерлин» обиженно кашлянул и заглох. Правый бак же подключился без возражений, и сто шестьдесят литров наконец получили возможность кормить двигатель, пока левое крыло продолжало везти свой запас на Мальту в качестве бесполезного стратегического резерва.

Лёха несколько раз дёргал рычаг левого крана, с каждым разом всё сильнее. Наконец привод сухо щёлкнул и провалился вперёд. Кокс заработал помпой, и после третьего качка стрелка давления нехотя отлипла от нуля.

— Вот и договорились.

Берег Туниса остался позади, и под крылом снова развернулось море. Впереди облака быстро собрались в сплошную серую стену и аккуратно убрали горизонт вместе с Мальтой.

Небольшой остров Лёха опознал по очертаниям, перелистав карту.

— Лампедуза. Угораздило же местечко с названием.

Почти сразу из бухты поднялся гидросамолёт, но пошёл в другую сторону, и Кокс решил не мешать человеку спокойно выполнять его итальянские обязанности.

За островом облака сомкнулись окончательно. Лёха включил рацию:

— Мальта, Мальта, ответьте «Розовому-три». Следую из Гибралтара. Запрашиваю пеленг.

Лёха занимался этим минут десять, и наконец в наушниках потрещало.

— «Розовый-три», назовите код опознавания.

Лёха посмотрел на место, куда прикалывал карточку, однако во время возни с кранами проклятый листок улетел вниз.

— Мальта, карточку вижу под правой педалью. Если я сейчас за ней нагнусь, код опознавания вам сообщат уже итальянские рыбаки.

— «Розовый-три», назовите код опознавания. — Голосом диспетчерши можно было охлаждать напитки.

— Freddie, Uncle, Charlie, King, — отчеканил Лёха.

В эфире помолчали.

— Код неверный.

— Это был не код. Код — Чарли. Или нет, код — Фредди, а Чарли — ответ.

— Код принят. Передавайте что-нибудь двадцать секунд для пеленга.

Лёха нажал кнопку и за двадцать секунд успел высказать всё, что думал о французских козлах, замёрзших кранах, гениальных лордах Адмиралтейства, отправляющих один истребитель через половину Средиземного моря, и бдительных диспетчерах.

В эфире снова немного помолчали.

— Пеленг получен. Курс ноль-восемь-пять.

— Рад, что вам понравилась передача Би-би-си от Воздушных сил флота. Не зря старался, — ответил Лёха и довернул самолёт.

Далеко впереди, почти слившись с дымкой, показалась тонкая неровная полоска. Мальта существовала. Пока ещё главным образом теоретически, но уже в нужной стороне.

Над островом висела низкая облачность, километрах в двух, а под ней прямо над аэродромом шёл бой. Чёрные точки сходились, расходились, валились вниз и снова лезли вверх, причём определить, кто кого убивает, с первого взгляда было невозможно.

«Мерлин» давно съел оба крыльевых бака. Лёха посмотрел на топливомер фюзеляжных баков: стрелка держалась возле четверти и всем своим видом предлагала не затягивать экскурсию над островом и найти аэродром.

— «Розовый-три», налёт на аэродром. Оставайтесь в зоне ожидания.

— Вы меня с гидросамолётом перепутали. Передайте своим: в розовых не стрелять.

Диспетчер что-то сердито захрипел, но Лёха уже не слушал, проскользнул над облаками к краю острова.

Под низкой облачностью кипела свалка. Самолёты выныривали из серых просветов, сходились, расходились, падали вниз и снова исчезали в облаках.

Из этой мешанины вывалился знакомый силуэт «Харрикейна», к которому сзади старательно пристраивался незнакомый итальянец — короткий, толстолобый, с округлыми крыльями, открытой кабиной на горбу и белым крестом на хвосте.

«Ну и хрюндель», — успел подумать Лёха.

Он перевернул самолёт, нырнул следом, зашёл итальянцу в хвост и коротко ударил из двух пулемётов.

— Что за люди, эти англичане! Нет бы пару крупняков поставить — всё с пукалками летаем!

Итальянец дёрнулся, отвалил от «Харрикейна» и потянул вниз, оставляя за собой дым. Лёха снова ушёл вверх, под облака.

Схватка понемногу расползалась.

Итальянцы уходили к северу, «Харрикейны» ещё пытались кого-то догнать, но напряжение боя спадало.

Снижаясь и высматривая аэродром, Лёха заметил заходивший ему в хвост «Харрикейн». Он дёрнул машину в вираж, но пустой бак под брюхом немедленно напомнил, что числится аэродинамическим тормозом и должность свою исполняет добросовестно.

— Ах ты ж зараза…

Кокс рванул рычаг сброса. Бак ушёл вниз к окрестным полям, «Спитфайр» сразу ожил, и уже через несколько виражей Лёха зашёл «Харрикейну» в хвост.

— Мальта, передайте мудацкому дальтонику впереди, что розовые — свои. Пока я не начал объяснять трассерами.

Диспетчер, видимо, всё-таки достучался. «Харрикейн» дёрнулся, поспешно отвернул и рванул прочь.

Лёха проводил его взглядом, пристроился к посадочному кругу и приземлился на флотском аэродроме Хал-Фар.

За время отсутствия Кокса аэродром успел заметно изменить выражение лица. Самолёты растащили по краям поля и накрыли сетями, у полосы появились новые земляные валы, щели, мешки с песком и свежие воронки, а всё, что ещё торчало над землёй, выкрасили в цвет местной пыли, которой на Мальте хватало на весь гарнизон.

Едва «Спитфайр» освободил полосу, навстречу выскочил дежурный с флажками и замахал ими так отчаянно, что ещё немного — и сам пошёл бы на взлёт. Лёху быстро загнали в одну из стоянок у края поля, развернули и сразу принялись натягивать сверху маскировочную сеть.

Кокс откинул левую дверцу кабины, с кряхтением вытащился наружу и попытался разогнуться. Почти шесть часов дали о себе знать. Спина разгибаться отказалась, сидалище немедленно поддержало её протест всеми доступными средствами.

Подбежавшего офицера, уже начавшего выяснять, почему Кокс сел сюда, а не на Луку, кто разрешил ему демаскировать аэродром розовым самолётом и что вообще здесь происходит, Лёха вежливо отправил разбираться с диспетчером, итальянцами и Адмиралтейством. После чего лёг животом на крыло и попытался расслабиться.

Спина сочла новое положение ещё одним издевательством. Сидалище с ней согласилось.

Вокруг хлопали брезентом, звенели инструменты и спорили сразу несколько голосов:

— Осторожнее с крылом!

— Выше тяни!

— Не цепляй за антенну!

— Я же говорил, это «Спитфайр»!

— Где ты видел «Спитфайр» на Мальте, да ещё и такого цвета!

Наконец перед самым лицом Лёхи возникла знакомая усатая морда.

— Ну ебти! Я ж вам сразу сказал — Кокс! Вон, даже на борту написано! — Морда расплылась в улыбке. — Здорово, командир! Тебя всё-таки вышибли из вашей Англии? Что за летающее позорище!

— Иди в жопу, Граббс, — это было всё, на что хватило Лёху.

Дальше были узнавания, обнимания, хлопки по спине и немедленное выяснение, каким образом Кокс успел обзавестись новым званием и самолётом цвета новорождённого поросёнка.

Наутро небольшой грузовичок с четырьмя приданными матросами отправился прочёсывать окрестные поля. К обеду беглеца доставили на аэродром: бак шлёпнулся плашмя в высокий стог, развалил его до половины и до земли так и не добрался. Обшивку слегка помяло, краску ободрало, но горловина и крепления уцелели. Хозяин требовал оплатить сено, хозяйка — пропавшее под ним бельё, а матросы утверждали, что извлекли ценное имущество флота из глубины вражеской территории.

Отчитавшись в штабе, Лёха получил день отдыха и отправился к Кристине. Она встретила его тепло, обняла и тут же познакомила с молодым лейтенантом, летавшим на «Мэрилендах».

Лёха пожелал им счастья и пошёл в паб. За несколько месяцев на Мальте успели заменить даже его.

Через день, ранним утром, Лёха снова поднял в воздух свой розовый бензовоз и полез в светлеющее небо. Флоту понадобились собственные глаза, и Адмиралтейство привычно решило воспользоваться теми, к которым был приделан Кокс.