Начало ноября 1940 года. Авианосец «Арк Ройял», Атлантика.

Лёха шёл по Кремлю, сверкая маршальскими звёздами и гремя начищенными сапогами так, что секретари заранее вскакивали со стульев, генералы втягивали животы и брали под козырёк, а наркомы начинали вспоминать, не подписывали ли они вчера чего-нибудь расстрельного.

Лёха вспомнил, как посадил самолёт прямо на Красной площади, выскочил из кабины и, расталкивая ошалевших часовых, помчался по Кремлю с криком:

— Мне к товарищу Сталину! Срочно! Я из будущего!

Сейчас за ним шёл Иосиф Виссарионович. Улыбаясь и с блокнотом.

— Так! — распорядился Лёха, распахивая двери кабинета ногой. — Докладывайте, почему страна опять не готова к моему появлению.

Сидящие за столом наркомы дружно вскочили, незаметно переглянулись и замерли.

— Присаживайтесь! — вальяжно кивнул Лёха правительству Союза.

Он взял трубку, закурил и прошёлся у них за спинами. На втором круге его накрыл дикий кашель, выворачивающий наизнанку.

— Ну что за дрянь вы курите, товарищ Сталин! Нарком сельского хозяйства! Почему не завезли нормального виргинского табака для трудящихся⁈

— Мы пытались, но в Грузии не вызревает! — запинаясь, доложил народный комиссар земледелия.

— А вы теплицы постройте! Солнечные панели получили? Нет? Где этот нарком среднеточного машиностроения? Не к вам? Нарком по электронике!

— Описанная вами технология упёрлась в отсутствие полупроводников. Всё время получаются или проводники, или непроводники, — без запинки ответил народный комиссар электропромышленности, недавно строивший электростанции.

— А пи-эн-переходы нормально работают?

— Так точно! Понедельник — среда — пятница, без выходных и праздников: как только электроэнергию накопить удаётся, так и включаются!

— Ладно, разберёмся! А что с танками⁈ Башенку на Т-34 почему ещё не прикрутили? Я когда распорядился сделать просторную башню? Четыре наркомата участвуют, а порядка нет. Что значит, производство не перестроено? Перестраивайте быстрее. Я вам для чего дал послезнание — чтобы вы его в папочку подшили?

Он прошёл к карте, ткнул пальцем куда-то между Москвой и Дальним Востоком.

— Производство калашников начали?

— Так точно, товарищ главный попаданец, — осторожно ответил Берия. — Только старые патроны не подходят, а новые пока не получается производить. Станки заняты. Но мы всех выявили и вредителей уже переписали.

— Не надо их расстреливать. Пусть стоят, патроны точат!

Сталин торопливо записывал.

— Реактивные истребители где? Я чертежи когда присылал из Англии!

— Не получается турбина. Но успехи у нас уже впечатляющие. Уже не плавится! Только взрывается! — Самый молодой нарком авиационной промышленности смело смотрел на великого попаданца.

— Ну так старайтесь! Что вы мне каждый раз приходите с этим вашим «не получается»? У немцев, между прочим, получается. И у англичан получается. А у вас почему-то только отчёты хорошо получаются.

Лёха сел за сталинский стол, открыл верхний ящик и обнаружил там несколько золотых слитков.

— Это что?

— Часть государственного золотого запаса на утверждение прислали.

— Проверю вечером. Дома. Остальной запас прямо туда присылайте.

Он деловито переложил слитки к себе в карманы, отчего мундир сразу потяжелел килограммов на двадцать.

Никто не возразил.

— Дальше. Пилюлькин. Язву желудка всё ещё кашами лечите?

Нарком здравоохранения осторожно поправил лежащую перед ним папку, словно надеялся заслониться ею от медицинского прогресса.

— Диета, покой, минеральные воды…

Лёха недовольно поморщился.

— Там бактерия! Эта… как её… Хренобактер! Антибиотиками её!

Нарком растерянно моргал, стараясь не заплакать.

— Какими антибиотиками?

— Пенициллином! Что, и пенициллина ещё нет?

— Его производство ещё не освоено. Только опытные партии, — признался нарком и на всякий случай отодвинулся от стола.

Лёха с возмущением хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Я же всё присылал! Всё, что удалось украсть!

— Товарищ генералиссимус, ваша методичка «Плесень работает» принята к производству, — торопливо заверил нарком Пилюлькин.

Лёха удовлетворённо откинулся в кресле.

— Вот! Там всё ясно написано! Берёте плесень, делаете лекарство, спасаете человечество. Что тут можно не понять?

Сталин задумчиво посмотрел на наркома здравоохранения, и тот заметно побледнел.

— Атомный проект как у нас идёт?

Берия, до этого молча делавший пометки в папке, поднял голову.

— Работы ведутся, товарищ главный попаданец.

Лёха недоверчиво прищурился.

— Что-то медленно ведутся. Берёте уран, разделяете, обогащаете и сжимаете — бабах. Я же принцип объяснил.

— Сейчас производятся точные расчёты, — осторожно напомнил Берия.

Лёха раздражённо махнул трубкой.

— Какие ещё расчёты? Я вам исторический результат сообщил. Работает. Делайте.

Берия молча кивнул и записал. Судя по выражению его лица, расчёты теперь ускорятся втрое.

Лёха закончил совещание, отпустил наркомов, встал, прошёлся по кабинету и вдруг остановился.

— У Хрущёва кукурузу отняли? И ботинки?

— Ботинки реквизированы, а кукурузы не нашли, — спешно доложил незаметно оставшийся в комнате Берия.

— Так. Королёва освободить. Туполева освободить. Всех конструкторов накормить, выдать ватники и запретить сажать без моего письменного разрешения. А если очень хочется посадить — сначала спросить, не понадобится ли он через двадцать лет для космоса.

— А в космос когда? — осторожно спросил Молотов.

— В пятьдесят седьмом спутник, в шестьдесят первом человек. Раньше нельзя, историчность нарушать не будем.

— Да, кстати, а где Светлана? Аллилуева где?

В комнате стало тихо.

— Ей всего четырнадцать, — рискнул уточнить Сталин.

— Тогда отставить! Вернуться к вопросу в сорок пятом. Всё приходится контролировать лично.

Сталин снял пенсне, хотя никогда его не носил, протёр и снова надел.

За окнами внезапно грохнуло.

Лёха вскинул голову.

— Это что? Салют в честь великого попаданца?

Грохнуло снова, уже ближе. Кремль качнулся, люстра пошла ходуном, Сталин привычно нырнул под стол, не переставая записывать, а золотые слитки в карманах Лёхи дружно потянули его набок.

— Куда⁈ Я ещё про джинсы и рок-н-ролл не объяснил!..

Он шагнул вперёд, налетел лбом на переборку и проснулся.

Прямо над его головой колёса очередного самолёта с грохотом встретились с полётной палубой. В двадцати сантиметрах от лица Лёхи с невероятной мощью храпел сосед по каюте.

Лёха потёр лоб.

— Чёрт… Ну и приснится же такое.

В Кремле Лёхе принадлежали сталинский кабинет, золотой запас и всё советское правительство. На «Арк Ройяле» ему не принадлежала даже каюта целиком.

После того как «Арк Ройял» принял авиагруппу, на корабле стало не протолкнуться от обитателей и выяснилось, что звание Кокса всё-таки значило не очень много на переполненном авианосце.

Вторую койку занял высокий, светловолосый и развесёлый офицер в кителе и пилотке цвета хаки… В тесную каюту он втиснулся вместе с вещмешком, объёмным баулом и выражением человека, которому уже доводилось жить в помещениях ещё меньше. Через несколько минут выяснилось, что он умеет раздеваться и складывать вещи, почти не вставая с койки.

— Хоромы! — весело произнёс новый сокамерник Лёхи.

Лёха тихо офигел, увидев на борту авианосца человека, одетого для сухопутной войны.

«Хули, удобно в помидорах прятаться», — решил он.

Оба обитателя каюты ошиблись насчёт соседа. Лёха принял незнакомца за армейского пассажира, которого нужно подбросить до Гибралтара. Тот же, увидев полураздетого морского офицера, решил, что к нему подселили кого-то из корабельной службы.

Некоторое время они молча укладывали вещи, по очереди уступая друг другу единственный свободный участок пола. Первым не выдержал незнакомец:

— Простите, сэр, но вы, похоже, тоже лётчик?

Лёха посмотрел на его форму.

— Тоже? Вы же десантник?

Через несколько минут они уже сидели каждый на своей койке и увлечённо обсуждали самолёты, посадки и воздушные бои. Сосед оказался лейтенантом Королевской морской пехоты Рональдом Хеем, пилотом «Фулмара» из 808-й эскадрильи. То есть самым настоящим морским лётчиком, если не считать форму сухопутного цвета и принадлежность к войскам, которые обычно высаживались с корабля, а не садились на него.

В свою очередь, Лёхе пришлось объяснить, каким образом он оказался не просто лётчиком морской авиации, где хватало резервистов и прикомандированных, а офицером настоящего Королевского флота. История была типично лёхинской: он успел надоесть начальству лётной школы RAF как раз тогда, когда Адмиралтейство запросило пилота. Его отдали быстро, с энтузиазмом и офицерским званием — чтобы флот не вернул по случаю.

Хей выслушал его, несколько секунд помолчал, а затем признал:

— Забавно.

— Именно, — согласился Лёха. — То есть я — волею судьбы кадровый моряк, который летает на сухопутном истребителе, а вы — морской пехотинец, который садится на авианосец.

Хей посмотрел на него с лёгким недоумением.

— Ну, это совершенно очевидно, сэр. Вы же в Роял Нэви.

Хей уже успел увидеть розовый «Спитфайр», занимавший на палубе место примерно двух нормальных самолётов, и потому очень хотел узнать, каким образом Кокс собирается с корабля взлетать.

Лёхина версия про кран не успела развернуться в быль: сразу после завтрака его вызвали к командиру авиации.

На столе перед старшим офицером лётной части «Арк Ройяла», коммандером Стивенсоном, в творческом беспорядке были разложены карта, карандаши, таблица расхода топлива и листок с размерами «Спитфайра». Последний, судя по многочисленным исправлениям, уже успел лично оскорбить всю палубную команду и как минимум две из пяти местных эскадрилий, которым приходилось протискиваться мимо вольготно раскинувшего крылья самолёта.

Коммандер Стивенсон предложил Лёхе сесть и сразу перешёл к делу:

— Кокс, какова дальность вашего самолёта? Мы вынуждены отправить вас, как только вы сможете достигнуть Гибралтара. Уж больно ваш нетрадиционный самолёт мешает нормальным полётам.

— Зависит, сколько бензина вы согласитесь в него залить.

— При полной заправке.

Лёха задумался, потом стал размышлять вслух.

— Фюзеляж — триста восемьдесят литров, крылья — триста двадцать, подвесной бак — четыреста… Тысяча сто с лишним литров. Восемьсот с лишним килограммов одного бензина. И дополнительный масляный бак. Если прибавить сам бак, крепления и всё железо, которое мы прикрутили к самолёту за последний месяц, выйдет почти тонна лишнего веса.

Коммандер посмотрел.

— И вы со всей этой хренью взлетите?

— С полной заправкой проще столкнуть мой «Спит» за борт.

Коммандер перевёл взгляд на лежавшие перед ним расчёты.

— Не такая уж и плохая мысль.

Лёха перестал улыбаться.

— Сэр?

— Палуба освободится сразу. А если столкнуть его носом к Гибралтару, в рапорте укажем, что перелёт начался вполне успешно.

Лёха с уважением посмотрел на старшего лётчика. Всё-таки на флоте умели поддержать человека перед рискованным вылетом.

Коммандер придвинул карту.

— Вот смотрите. Мы сейчас тут.

Стивенсон снова склонился над расчётами. Цифры выглядели вполне прилично по отдельности и совершенно безумно, если поставить их рядом.

— Фюзеляжный бак, — произнёс он. — Дальность около шестисот километров. С палубы взлетите уверенно.

— Согласен, сэр. Уверенно приводнюсь посреди моря, сэр. Должен заметить: я проверял — плавучесть у «Спитфайра» отвратительная.

Коммандер сделал пометку карандашом. Первый вариант отпал как географически бесполезный.

Стивенсон задумался и аж присвистнул в конце размышления.

— А если залить все баки под пробки, это тысяча сто литров. На высоте и экономичном режиме — около тысячи восьмисот километров. Возможно, даже чуть больше. Правда, нашей палубы вам, скорее всего, не хватит.

— Именно так. Но с палубы я с таким весом не взлечу.

Старший офицер лётной части «Арк Ройяла» ещё раз просмотрел расчёты, затем с любопытством уставился на Лёху.

— Кокс, объясните мне одну вещь. Зачем вас вообще запихали на наш авианосец? С такой-то дальностью. От Плимута до Гибралтара тысяча шестьсот километров по прямой. А с таким потолком вы прошли бы над Испанией раньше, чем там успели бы решить, кому вас перехватывать.

Лёха развёл руками.

— Простите, сэр. Но я пока не Пятый. И уж точно не Первый.

Стивенсон озадаченно посмотрел на него.

— Вы сейчас о баках?

— Нет, сэр. О лордах Адмиралтейства. Но, думаю, дело не во мне, — серьёзно сказал Лёха. — Дело в вас.

— Во мне?

— В авианосце. Вам надо как следует натренировать команду работать с нормальными истребителями. Не всю же жизнь вам возиться с вашими инвалидными колясками.

Коммандер медленно опустил глаза в бумаги на столе.

— Кокс, когда вы взлетите, вам будут аплодировать все. А палубная команда — особенно громко.

Коммандер внимательно разглядывал физиономию Кокса. Тот постарался изобразить какающего сфинкса.

— Сколько надо залить, чтобы хватило на тысячу километров? И желательно, чтобы вы могли взлететь. К вечеру мы будем на траверзе Сантьяго-де-Компостела.

— Фюзеляжный и крыльевые, примерно 700 литров.

Коммандер сделал на листе короткую пометку.

— Палуба двести сорок метров. Самолёты максимально уберём в ангар. Корабль даст полный ход против ветра. Вам останется взлететь.

«Вот это-то меня и беспокоит», — подумал Лёха.

— Есть один вопрос, сэр. У вас на корабле плотники имеются? Люди, которые умеют обращаться с деревом.

Карандаш в руке коммандера остановился.

— Собираетесь подстрогать что-то в своём самолёте?

— Мне надо выстругать четыре деревянных треугольника.

Стивенсон отложил карандаш, подумал и кивнул.

К обеду корабельные плотники изготовили шесть аккуратных клиньев. Четыре основных и два запасных — на случай, если какой-нибудь из них потеряется, расколется или после знакомства со «Спитфайром» откажется продолжать службу.

У «Спитфайра» закрылки особым разнообразием не отличались. Они либо убирались полностью, либо вываливались вниз на все восемьдесят пять градусов. В таком положении самолёт мог садиться медленнее, сопротивляясь движению вперёд с упорством раскрытого парашюта.

Общаясь на заводе, Лёха выяснил, что оптимальный угол для взлёта составлял двадцать три — двадцать пять градусов.

Переделывать серийные самолёты ради отдельного взлётного положения никто не стал. Англия была большая, аэродромы длинные, и несколько лишних десятков метров разбега сочли не стоящими возни со сложной конструкцией.

На авианосце за последними десятками метров начиналась вода.

— Закрылки выпускаются полностью, — объяснил Лёха. — Между ними и крылом вставляются клинья. Потом я ставлю рычаг на уборку. Закрылки поднимаются, упираются в дерево и остаются примерно на двадцати трёх градусах.

Старшина несколько секунд переваривал сказанное и молчал.

— А после взлёта?

— Выпускаю закрылки снова. Клинья вываливаются. Потом убираю их нормально.

— В море?

— Клинья — да. Самолёт желательно оставить в воздухе.

— Вы уже пробовали, сэр?

— Нет.

— Я думал, наши лётчики самые безбашенные во всём флоте. Удачи вам, сэр.

Самолёт выкатили на палубу. Лёха выпустил закрылки, механики залезли под крылья и установили по два клина с каждой стороны. Затем Лёха перевёл рычаг на уборку.

Закрылки поднялись, стиснули деревянные треугольники и замерли под непривычным углом.

Старшина несколько раз ударил ладонью по одному клину.

— Вроде крепко сидит, сэр. — Старшина подозрительно посмотрел на самолёт.

— Если выпадет на разбеге, услышите. Весь авианосец услышит.

На рассвете «Арк Ройял» развернулся против ветра и набрал полный ход. Самолёты попрятали в ангар, пара «Фулмаров» взлетела и ушла патрулировать окрестные воды, людей убрали с палубы, а розовый «Спитфайр» откатили почти к самой корме.

Под его розовым брюхом висел пока ещё пустой бак. Шасси заметно просело, и самолёт стоял на палубе с выражением тяжело нагруженного мула, которому только что сообщили, что впереди горный перевал.

Лёха устроился в кабине, затянул ремни и запустил двигатель.

«Мерлин» взревел. Четырёхлопастной винт поднял с палубы брызги, обрывки бумаги и фуражку человека, который слишком поздно понял, что находится не с той стороны самолёта.

Посмотреть на взлёт странного истребителя собрался весь свободный экипаж, повиснув у острова и на боковых площадках. Коммандер авиации стоял на острове и смотрел на «Спитфайр» с таким выражением, словно всё ещё выбирал между взлётом и первоначальной идеей сразу столкнуть его за борт.

Лёха проверил давление, температуру, шаг винта и закрылки. Всё было в норме, если считать нормой четыре куска дерева, зажатые в крыльях боевого истребителя.

Впереди подняли флажок.

Лёха дал полный газ. Самолёт задрожал на тормозах, хвост нервно заходил из стороны в сторону, а двигатель сообщил всему кораблю, что дальнейшие события будут либо выдающимися, либо очень короткими.

Флажок упал.

Лёха отпустил тормоза.

«Спитфайр» рванулся вперёд, но почти сразу вспомнил о лишних сотнях литров бензина в крыльях и продолжил разбег уже без прежнего энтузиазма.

Палуба неслась под колёсами. Хвост поднялся. Самолёт задрожал сильнее, а нос корабля начал приближаться с неприятной решительностью.

Сто километров в час.

Сто двадцать.

Скорость росла. Палуба кончалась.

Сто тридцать пять.

Впереди уже не было палубы. Только серое море и несколько человек у носового подъёмника, которым очень хотелось отойти ещё дальше, но корабль закончился.

Сто сорок пять.

Лёха немного потянул ручку. Колёса на мгновение разгрузились, снова коснулись настила и подпрыгнули.

Лёха потянул чуть сильнее.

«Спитфайр» сошёл с носового свеса, провалился вниз и несколько страшных секунд летел не над морем, а почти внутри него. Волны оказались так близко, что Лёха успел рассмотреть пену на гребнях и решить, что цвет воде ему сегодня не нравится.

Ручку нельзя было тянуть сильнее. Самолёт задрал бы нос, потерял скорость и подтвердил правоту коммандера относительно способа доставки в Гибралтар.

Лёха держал машину почти горизонтально.

Сто пятьдесят.

Сто шестьдесят.

«Спитфайр» перестал опускаться и начал медленно, очень неохотно отрываться от воды.

Когда под колёсами появилось хотя бы метров пятьдесят воздуха, Лёха перевёл рычаг закрылков на выпуск.

Закрылки распахнулись на все восемьдесят пять градусов.

Самолёт дёрнуло назад. Нос просел, ремни врезались в плечи, а из-под крыльев вылетели четыре деревянных треугольника.

— Есть!

Лёха толкнул тумблер вверх и убрал закрылки.

Огромное сопротивление исчезло. «Спитфайр» вздрогнул, словно сбросил привязь, и пошёл вверх уже заметно бодрее, решив, что топить его всё-таки передумали.

Позади уменьшался «Арк Ройял». На палубе шевелились люди, коммандер авиации опустил бинокль, а в кильватерной струе авианосца остались плавать четыре светлых деревянных клина — единственные детали Лёхиного самолёта, которые выполнили задачу без единой претензии и сразу отправились в отставку.