Декабрь 1940 года. Нью-Йорк, Соединённые Штаты.

Когда Серхио Гонсалесу пришла телеграмма из Австралии от мистера Кольтмана, он не особенно удивился. Этот далёкий партнёр Кокса ему нравился, и Серхио с удовольствием вкладывал деньги Кокса в совместные с этим аборигеном — тут он, конечно, немного кривил душой — предприятия.

Ну и себя не забывал, разумеется.

Кольтман в лучших традициях писал:

— Отправил тебе в Англию одного придурка. Вполне толковый химик. Улучшил смесь для Коксового двигателя так, что весь цех пришлось отстраивать заново. Хорошо, что забарыжили эти двигатели, а то ползавода дымило и воняло.

— Зато теперь у него есть отличная идея, как поженить наших стриженых овец, ободранных кроликов и ваши нейлоновые чулки. Если не врёт и всё это правильно перемешать, ткань выйдет редкостная дрянь. Тёплая, мягкая, не мокнет и тянется, что твоя совесть.

Название уже придумали — «Коксинурра».

Серхио перечитал телеграмму, хмыкнул и вызвал секретаря.

— Отправьте подтверждение в лондонский офис. И напишите Кольтману, что название одобряю. Если ткань окажется обещанной дрянью, прибавим «made by Coltman».

Тем временем в Адмиралтействе всплыла другая затея Кокса.

Из Гибралтара пришла срочная телеграмма, которая сначала попала к дежурному офицеру, затем к его начальнику, а после некоторого колебания была отправлена лично контр-адмиралу Годфри. Причиной такой осторожности было то, что документ одновременно касался секретного имущества военно-морской разведки, состояния дисциплины на базе и десяти тысяч пар женских нейлоновых чулок.

Груз прибыл из Америки совершенно законно и числился собственностью 39-й комнаты. На этом порядок, в сущности, заканчивался.

Новость о содержимом ящиков каким-то образом распространилась по Гибралтару значительно быстрее любых оперативных приказов. К обеду возле склада появились первые заинтересованные лица, к вечеру их стало несколько десятков, а на следующее утро женская половина базы уже действовала как хорошо организованная мафиозная группировка.

Был избран комитет, собраны деньги и выдвинуто чрезвычайно умеренное, по мнению комитета, требование: разрешить честно купить часть груза, но так, чтобы каждой досталось не меньше двух пар.

Начальник склада заперся изнутри и потребовал письменного приказа из Лондона.

Гибралтарское командование, оказавшись между ним и женщинами, предпочло срочно обратиться к высшей власти.

Годфри дочитал телеграмму до конца, некоторое время рассматривал документ, словно ядовитую змею, неизвестно как попавшую на его стол, после чего вызвал Флеминга.

— Читайте, — предложил он, протягивая бумагу. — И скажите мне, пожалуйста, почему это опять Кокс?

Флеминг прочёл. На требовании «не менее двух пар на каждую сотрудницу» его брови слегка поползли вверх, а на сообщении о том, что деньги уже собраны и находятся у председателя женского комитета, он окончательно понял, что отрицать причастность Кокса будет трудно.

— Боюсь, что да, сэр. Это очень похоже на одну из его хозяйственных инициатив.

— Флеминг, у военно-морской разведки Его Величества в Гибралтаре лежат тысячи пар американских женских чулок. Мне хотелось бы знать, в какой момент это стало нормальной частью моей службы.

Пришлось объяснять, что чулки предназначались не Адмиралтейству, а Средиземноморью, где хороший американский нейлон шёл лучше любой валюты. Тем более что печать поддельных итальянских лир пока пробуксовывала.

Годфри выслушал это с выражением человека, которому только что сообщили о новом секретном оружии массового поражения.

— Значит, Кокс решил снабдить нашу сицилийскую агентуру женскими чулками?

— Не совсем агентуру, сэр. Скорее влиятельных родственников агентуры. Женщин, любовниц, сестёр, знакомых… Это должно довольно хорошо работать.

— Судя по тексту, оно уже прекрасно работает. Я бы сказал, отлично работает! Всё Адмиралтейство ржёт над тем, как разведка торгует чулками в Гибралтаре!

Флеминг вынужден был признать справедливость замечания.

Годфри снова взял телеграмму. Женщины Гибралтара ничего не просили даром — деньги уже собрали и распределение собирались устроить сами.

Это и пугало его больше всего. Вмешиваться в честное распределение дефицита между британками следовало только при тотальном превосходстве в пехоте и авиации. И то успех никто не гарантировал.

— Ради бога, Флеминг, удовлетворите гибралтарских женщин. Продайте им по две пары, остальные оставьте на Сицилию и предупредите Мальту заранее. Хорошо ещё, что на наших кораблях нейлон особой популярностью не пользуется.

На Гибралтаре капитуляция прошла без потерь: женщины получили чулки, склад — деньги, а 39-я комната — относительное спокойствие.

Флеминг, однако, почему-то не уходил. С некоторым смущением он продолжил:

— Осмелюсь доложить, сэр, ещё десять тысяч пар подходят к Плимуту.

Годфри снял очки. Женский нейлон посреди военного Плимута представлялся ему куда опаснее тонны тротила. Взрывчатка хотя бы не умела разбалтывать подругам, где её можно достать.

Флеминг осторожно предложил привлечь к охране морских пехотинцев.

— С ума сошли. Тогда число желающих немедленно увеличится на их жён, невест и любовниц, — мрачно заметил Годфри. — Это будет первое поражение Королевской морской пехоты на Британских островах.

Он решительно придвинул телефон и набрал номер.

— Леди Маргарет? Вы не сделаете мне небольшое одолжение?.. У меня в Плимуте возникла небольшая проблема с десятью тысячами пар женских чулок… Нейлон, конечно. Да-да. Исключительно справедливое распределение.

С чулками предстояло разбираться отдельно. А вечером того же 14 декабря Лондону пришлось выполнить ещё одно, куда более странное обещание Кокса.

Как и предполагалось, популярная радиопередача Би-Би-Си вышла в эфир в субботу вечером, и уже на второй песне бодрый голос диктора невозмутимо сообщил:

— По просьбе мистера Хренованни из Брайтона для его французского друга передаём «Маленькую ночную серенаду» Моцарта.

Канарис, слушавший Би-би-си в Берлине, покачал белое вино в бокале и едва заметно улыбнулся.

Последние ноты классической музыки ещё не успели окончательно раствориться в эфире, когда тот же жизнерадостный голос продолжил:

— А теперь, по просьбе друзей мистера Хренованни из Лондона, — «Полёт шмеля» Римского-Корсакова.

На этот раз Канарис рассмеялся уже вслух и покачал головой. Какие всё-таки затейники!

Похоже, Лондон не только получил сообщение, но и решил напомнить всяким Хренованни, что чувство юмора у них тоже числится на службе.

Примерно в это же время, около восьми вечера, на Мальте уже заводили моторы.

Ещё утром четырнадцатого декабря на Мальте получили коротенькую шифровку для Джеймс Бонда и, не теряя времени, отбили её в Англию. Там сообщение распечатали, подклеили к нужной папке, снабдили полагающимися пометками и понесли дальше по коридорам Адмиралтейства, где даже самая нелепая новость постепенно приобретала вид вполне официального документа.

Через час Годфри с Флемингом уже сидели у Пятого морского лорда, ведавшего флотской авиацией, и рассматривали сообщение с Сицилии.

Итальянский тяжёлый крейсер «Пола» должен был простоять в Неаполе у причала два дня. Треть команды отпустили на берег, и возможность выглядела до того соблазнительно, что именно поэтому никому особенно и не нравилась.

— А если это фальшивка? — спросил Пятый морской лорд, постукивая пальцем по листку. — Мы пошлём туда эскадрон авосек, а итальянцы их аккуратно примут, пересчитают и собьют?

Годфри признал, что такой риск существует, но заметил, что более дешёвого способа проверить источник всё равно не придумать. Пятый лорд ещё с полминуты постукивал пальцем по листку, после чего вернулся к обсуждению деталей.

В итоге договорились, что всё-таки мальтийские экипажи этой ночью рискнут своими жизнями.

Поздно вечером восемь тяжело гружёных «Суордфишей» 830-й эскадрильи разбежались и поднялись с Мальты. Девятый закапризничал и отказался участвовать в этом дурдоме по техническим причинам.

Флеминг домой не поехал. Он устроился в кабинете, включил радио, насладился вечерней передачей Би-би-си про Хренованни, несколько раз попытался читать бумаги, потом бросил это занятие и до рассвета занимался исключительно тем, что смотрел на часы и убеждал себя, будто делает это совершенно случайно.

К утру все восемь машин вернулись на Мальту. Итальянцы стреляли много, шумно и без особенного успеха. Два самолёта получили пробоины, один привёз в крыле кусок чужого металла, зато экипажи не потеряли ни одного человека.

Оставалось понять, попали ли они сами хоть во что-нибудь.

Ответ пришёл ближе к обеду. Разведывательная машина прошла над гаванью, и через несколько часов в Лондон полетела новая телеграмма.

У борта «Полы» отчётливо виднелись две огромные чёрные подпалины, которые трудно было принять за следы неосторожного курения. Крейсер получил приличный крен, и его уже старательно запихивали в сухой док.

Судя по лицу адмирала, ночь он провёл примерно так же, как и Флеминг.

— Поздравляю, Флеминг. Кажется, у нас на Сицилии появился чрезвычайно странный, но вполне достоверный источник.

Флеминг ещё раз перечитал шифровку и наконец позволил себе улыбнуться.

— Тогда пора платить. Передайте на Мальту координаты первой закладки Кокса.

Этой же ночью один из «Суордфишей» снова ушёл к сицилийскому берегу и сбросил в условленном месте небольшой мешок. В нём лежали координаты, инструкции и короткая записка:

«Середина участка усатого перца. Возле расщеплённой оливы. Фасоль сам посадишь, старый хрен. Хренованни».

Днём из земли возле оливы извлекли пятьсот фунтов.

А следующей ночью на участок к старому деду явилась вся округа и перекопала весь огород.

Работали молча, быстро и с таким усердием, какого участок не видел со времён античности. К рассвету земля была взрыхлена от забора до забора, каждый куст аккуратно обследован, а грядки вскопаны до состояния, которого хозяин безуспешно добивался последние лет двадцать.

Утром дед долго стоял посреди огорода, опираясь на мотыгу, и довольно разглядывал результаты.

— Ну хоть один нормальный козёл нашёлся. Пойду готовить соседнее поле, он там тоже часто ошивался.

До Лондона подробности о состоянии дедова огорода, разумеется, не дошли. Зато дошло главное: сицилийский источник сработал, налёт удался, крейсер получил впечатляющие повреждения.

Впрочем, Годфри был Коксом более чем доволен. Даже слишком. За несколько недель тот обзавёлся сицилийской агентурой, влез в испанскую политику, познакомился с начальником Абвера, организовал связь через общественный туалет и между делом поставил Адмиралтейство перед необходимостью распределять двадцать тысяч пар женских чулок. Последний пункт особенно тревожил.

— Хиллгарт отзывается о Коксе исключительно высоко.

Флеминг полистал донесение.

— Как вы думаете, сэр, кто всё-таки кого вербовал? Канарис Кокса или Кокс Канариса?

Годфри задумался.

— Думаю, они разошлись вничью. Причём оба остались уверены, что выиграли.

Служебная проверка, впрочем, ничего подозрительного не обнаружила. Флеминг даже воспользовался новейшей и неприлично дорогой игрушкой связи — фототелетайпом — и перегнал фотографию Кокса в Австралию.

Там его признали без малейших колебаний. Сначала член парламента Кольтман, потом бывший инструктор авиашколы, а окончательную точку поставила школьная учительница. Старушка долго разглядывала присланную фотографию бывшего ученика, с чувством плюнула прямо в карточку и заявила, что никогда не сомневалась, что этот совратитель школьниц рано или поздно закончит жизнь на виселице.

Флеминг прочитал ответ дважды и аккуратно подшил его в дело.

После такого подтверждения личности даже служба безопасности временно отложила вопросы до лучших времён.

Годфри закрыл папку.

— Значит, нам достался настоящий Кокс?

— К сожалению, сэр, никаких оснований считать его поддельным.

— Тогда тем более лучше его изолировать, — заключил адмирал.

Некоторое время оба молчали, мысленно перебирая места, где Кокс мог бы причинить наименьший ущерб британской внешней политике.

— Жаль, в Антарктиде нет лётных полос, — заметил Флеминг. — Одни пингвины.

— Ничего. Зная Кокса, через месяц пингвины бы взбунтовались и у Адмиралтейства внезапно обнаружились там жизненно важные интересы.

Тут Флеминг улыбнулся.

— Авианосец, сэр. Желательно тот, который большую часть времени проводит в море. Прекрасный вариант.

Годфри улыбнулся.

— Согласен. Лучший выбор — «Арк Ройял». Прикомандируйте его туда от нашего заведения.

Со старшим авиационным офицером «Арк Ройял» у Кокса уже сложились отношения исключительно душевные. Настолько душевные, что известие о возвращении молодого человека на борт наверняка следовало бы передавать вместе с успокоительным.

— Прекрасный вариант, — согласился Флеминг. — Тем более что там его уже знают. И отлично помнят.

На этом вопрос решили считать закрытым.

Сам Кокс, даже не подозревая о нависшем над ним пинке, ещё только возвращался в Англию.

Из Лиссабона Лёха улетел совершенно мирным способом — обычным пассажирским рейсом через Порту. Старенький «Дуглас» DC-3 числился за BOAC, но экипаж был голландский, из KLM, и это придавало полёту странное ощущение довоенной Европы, которая каким-то чудом продолжала существовать поверх войны. Стюард говорил на трёх языках, пассажиры сидели в пальто, моторы ровно гудели по обе стороны фюзеляжа, а командир перед вылетом озабоченно обсуждал погоду над Бискайским заливом так, словно главной неприятностью на свете по-прежнему оставались облака.

После последних недель Лёхе всё это казалось почти роскошью. Можно было просто сидеть у окна, смотреть, как далеко внизу исчезает португальский берег, потом несколько часов наблюдать серое море и время от времени удивляться, насколько, оказывается, приятно лететь на самолёте.

Над Англией началась обычная английская погода. Облака опустились почти до земли, в окнах появилась мокрая зелень, потом крыши, дороги и наконец аэродром Уитчерч около Бристоля, на который «Дуглас» сел мягко и совершенно буднично.

Лёха даже испытал лёгкое разочарование: возвращение на родину прошло подозрительно хорошо.

Подозрения оправдались сразу возле здания аэродрома.

На соседней стоянке торчал «Тайгер Мот» — маленький открытый биплан, при виде которого Лёха первым делом вспомнил родной У-2 и людей, считавших фанеру, проволоку и двигатель достаточным набором деталей для создания самолёта.

Рядом стояла рыжая девчонка в лётном комбинезоне, сунув руки в карманы, и смотрела на выходящих пассажиров так, что хотелось на всякий случай сразу сказать: «Это не я».

Увидев Лёху, она закатила глаза.

— Кто бы сомневался, что это Кокс. Ты же болтаешься где-то в Средиземноморье? С каких это пор ты стал летать как министр⁈

Лёха совершенно искренне расплылся в самой дурацкой улыбке.

— И я тебя рад видеть, Кольтман. А где твой «Лисандер»? Опять разбила? Понабрали в авиацию по объявлению.

Лили даже не удостоила вопрос ответом.

— Меня вообще прислали за каким-то итальяшкой. Так что тебя взять не могу. Извини! Тем более с этим гробищем. — И она мрачно посмотрела на его чемодан.

Лёха ещё раз посмотрел на самолёт, потом на Лили и наконец заинтересовался.

— А как зовут итальяшку?

— Это военная тайна, Кокс! — Рыжая достала бумажку, затем показала ему язык и скорчила противную рожу.

Лёха держался секунды три. Или даже пять. Потом он заржал.

Лили некоторое время смотрела на него, словно сомневаясь в его умственном состоянии.

Лёха же вытер глаза и слегка поклонился.

— Алессандро Хренованни. Лучшее вино и оливковое масло Сицилии. Честнейший человек.

Лили сложила бумажку и сунула её в карман.

— Вот, Кокс. Я наконец-то выяснила твою настоящую фамилию.

Лёха снова начал смеяться.

— Не смей, — предупредила она. — Я уже два часа жду здесь этого проклятого итальянца.

Лили посмотрела на него, на чемодан, потом на двухместный «Тайгер Мот» и тяжело вздохнула.

— Тогда чемодан оставляем.

Лёха перестал смеяться и, очаровательно улыбаясь, сказал:

— Там твой подарок.

Лили задумалась.

Через пять минут два механика искали верёвку, ещё через десять чемодан был привязан к «Тайгер Моту» с особой тщательностью. Лили лично предупредила, что, если его барахло оторвётся где-нибудь над Англией, разворачиваться она не станет, а подарок придется покупать по новой.

До Лондона они добирались в холоде, облаках и встречном ветре. Подарок она потребовала сразу после посадки.

Кокс долго копался в чемодане и наконец достал небольшой футляр.

Лили перестала улыбаться.

— Это что! Всё не мне⁈ — она ткнула в чемодан, затем забрала футляр и заглянула внутрь.

Там лежали маленькие швейцарские наручные часы — аккуратные, неброские и достаточно хорошие, чтобы Исаак в Мадриде долго уверял, что отдаёт их почти задаром и исключительно из уважения к борьбе с фашизмом.

— Кокс… Они же дорогие.

— Зато теперь будешь точно знать, на сколько опоздала.

Она посмотрела на часы, потом на него и неожиданно крепко обняла.

— Дурак ты, Кокс.

— Мне тоже тебя не хватало, Кольтман.

Через секунду Лили уже отпустила его и начала застёгивать ремешок на запястье, всем своим видом показывая, что никаких сентиментальных сцен здесь не происходило.

— И всё-таки Хренованни тебе гораздо лучше Кокса.

— Даже не начинай.

До самого Лондона она называла его исключительно сеньором Хренованни.

С некоторым опозданием закрылся и финансовый вопрос.

Отчёт Кокса начинался с поступления четверти миллиона фунтов и уже поэтому производил на финансовую службу впечатление документа, который лучше читать сидя.

Двести тысяч были благополучно переданы представителю казначейства в Берне, несколько десятков тысяч оставлены в сицилийских закладках на нужды борьбы с фашизмом, тысяча обменена через дона Руссо, а остальное постепенно растворилось в документах, проводниках, железнодорожных билетах, гостиницах, взятках и прочих неизбежных расходах человека, которому пришлось добираться весьма неординарным способом и без документов.

К удивлению Лёхи, никаких возражений не вызвали ни мафия, ни деньги, закопанные в чужих огородах, ни даже отсутствие расписок от людей, профессионально занимавшихся незаконным переходом государственных границ. Швейцарские часы для Лили, купленные у Исаака в Мадриде, в отчёте проходили как «хронометраж при проведении агентурных мероприятий». Эта формулировка финансовую службу полностью удовлетворила.

Финансовая служба споткнулась об обед в Милане.

Двенадцать шиллингов и девять пенсов.

Счёт, по недоразумению, сохранился, и Кокс даже с некоторой гордостью приложил его к отчёту, полагая, что на этот раз придраться будет решительно не к чему.

Он ошибался.

Наличие в счёте бутылки красного вина мгновенно вывело финансовый отдел из состояния служебного покоя. Вопрос о том, насколько употребление итальянского вина способствовало выполнению задания Его Величества, потребовал отдельного рассмотрения и породил море красных замечаний на полях.

После повторного расчёта выяснилось, что Кокс не только пил красное вино за государственный счёт, но ещё и сделал это по неправильному обменному курсу.

Этого финансовая служба простить уже не могла.

В результате Кокс становился беднее на шиллинг в месяц на протяжении целого года. Девять пенсов ему всё-таки удалось отстоять: он написал объяснительную, сослался на погрешности округления и, к собственному удивлению, победил.

Пару дней спустя Годфри некоторое время рассматривал вернувшегося Кокса.

— Рад видеть вас живым, Кокс. Хотя последние две недели заставили меня несколько раз пожалеть об этом.

Флеминг, стоящий сбоку, сделал вид, что его чрезвычайно заинтересовала потолочная лепнина.

Годфри не стал долго мучить его неизвестностью.

— Гибралтар, Кокс. «Арк Ройял» ждёт вас.

Лёха помолчал, а затем, к удивлению обоих разведчиков, улыбнулся.

— Проклятое место, сэр. Сколько раз ни попаду на этот «Арк Ройял» — обязательно какая-нибудь фигня получается. Может, на авианосце подправить что-нибудь надо?

Годфри на мгновение перестал улыбаться.

— Именно поэтому на этот раз постарайтесь ничего там не подправлять. И желательно вообще не сходить с авианосца до отдельного распоряжения.

Лёха прикинул дорогу и окончательно загрустил.

— Только что был в Гибралтаре. Неделю туда, две обратно.

Годфри развёл руками.

— Это флот, Кокс. Вы должны стойко переносить трудности и невзгоды службы.