7 декабря 1940 года. Мадрид. Испания.

Генерал Альфредо Кинделан пришёл в знакомое кафе чуть раньше нужного времени, занял столик у окна и заказал кофе.

Он был одним из создателей испанской авиации вообще и военной в особенности, в Гражданскую войну командовал всей авиацией франкистов и был одним из генералов, помогавших Франко прийти к власти. Теперь, после очередных разногласий с каудильо, шестидесятиоднолетнего Кинделана аккуратно убрали подальше от Мадрида, назначив генерал-капитаном Балеарских островов — должность почётную, важную и достаточно удалённую, чтобы генерал не слишком часто мешал центральному правительству своими советами.

Подобные встречи давно перестали его занимать. Англичане обычно присылали кого-нибудь достаточно незаметного, чтобы через пять минут лицо этого человека уже невозможно было вспомнить.

Однако сегодня молодой человек, появившийся возле столика, несколько выбивался из привычной картины.

Лет двадцать пять, хороший костюм, нахальная улыбающаяся физиономия и выражение человека, который совершенно уверен, что имеет право здесь находиться.

Он вроде бы вежливо попросил разрешения присесть и плюхнулся на жалобно скрипнувший стул. Пароль и отзыв прошли правильно, и собеседник генерала тут же отличился.

— Алессандро Хренованни, — представился молодой нахал и заказал себе завтрак. — Люблю повеселиться, особенно пожрать. За казённый счёт, разумеется.

Кинделан искренне хотел крикнуть: «Смирно!» — и посмотреть, как вытянется лицо сидящего напротив.

Через две минуты Кинделан с огромным удивлением понял, что сидящий напротив субъект на полном серьёзе впаривает ему оливковое масло.

Причём делал этот прохиндей вполне профессионально.

— Сицилийское, холодного отжима. Прекрасный урожай в этом году. Если говорить о поставках на Балеары, я бы смотрел прежде всего на Пальму…

Кинделан некоторое время слушал.

Сначала из вежливости.

Потом из любопытства.

Наконец поставил чашку на блюдце.

— Как вас там, Хренобани? Хренобас? Вы ещё что-то хотели сообщить? Обратитесь в департамент закупок на Майорке, вас выслушают.

Молодой собеседник генерала невозмутимо намазал масло на кусок хлеба.

И тут у них над головами, низко над самыми крышами, с рёвом прошла тройка истребителей.

— О! Наше итальянское старьё полетело! Тройками ещё ходят.

Кинделан чуть прищурился.

— Вы слишком легко списываете «Фиаты». Увлечены немецкими «Мессершмиттами» или любите британские «Спитфайры»? Полагаю, вы предложите мне пересадить всех на «Мессершмитты»?

Лёха прожевал, сглотнул и пожал плечами.

— Если дадут — берите. «Мессер» приличный самолёт.

— Всего лишь приличный?

— Серьёзный противник. Как истребитель завоевания превосходства — вообще отличная машина. Как перехватчик вблизи аэродромов тоже хорош. А вот сопровождать бомбардировщики — полное говно.

— А ваш «Спитфайр»?

Через несколько минут два совершенно посторонних человека уже спорили о скорости, виражах, обзоре, вооружении и о куче тонкостей, из которых в конечном счёте и складывается хороший истребитель.

Кинделан рассмеялся, а потом посмотрел на собеседника внимательнее.

— Вы лётчик?

Лёха неопределённо пожал плечами.

— И сбитые есть?

Опять последовало движение плеч и бровей, которое можно было трактовать совершенно по-разному.

Кинделан на секунду перестал улыбаться, потом снова усмехнулся.

— Что, и награды имеются?

— Пара от лягушатников.

— Только не орден Почётного легиона? Президент же лично вручал?

Лёха снова пожал плечами.

— Президент в тот день был занят.

На этот раз Кинделан долго разглядывал молодого нахала, а потом засмеялся уже в голос.

— Всё-таки странный вы коммерсант, сеньор Хренобани.

— Вино и масло располагают к широкому кругозору.

Разговор съехал с самолётов на бензин, которым их заправляют, потом на зерно, которым надо кормить население, и транспорт, ходивший с исключительной испанской обязательностью. Салфетка между ними постепенно покрылась цифрами.

Кинделан посмотрел на неё.

— Хорошо. Я, кажется, понял, зачем вас прислал Хиллгарт. Вы хотите убедить меня, что Испания должна отказать Гитлеру.

— Ни-ни-ни! Что вы! Не вздумайте! — Лёха с трудом проглотил очередную булочку. — Непременно соглашайтесь. Горячо и искренне. Только сначала попросите всё необходимое для этой войны.

Генерал пробежал глазами список: зерно, топливо, грузовики, локомотивы, вагоны, запчасти, истребители, зенитки, боеприпасы. Потом усмехнулся, взял карандаш и дописал Канарские острова, Марокко и Балеары — их тоже предстояло как-то защищать от британского флота.

— Германия этого не даст.

Лёха развёл руками.

— Ну что ж они так плохо подготовились? Какие претензии к честной, но бедной Испании?

Кинделан ещё раз посмотрел на салфетку и медленно улыбнулся.

Согласиться действительно было значительно приятнее.

Потом разговор каким-то образом вернулся к Франко. Генерал заметил, что каудильо вообще обладает редким талантом оставаться чистым в тех случаях, когда окружающим приходится разгребать последствия.

— В Саламанке уже было нечто похожее, — рассмеялся генерал. — Я тогда, к счастью, немного опоздал на совещание. Генералы — уделанные по самые уши и Франко — весь в белом. Республиканцы зашли с севера и точно влепили бомбу прямо в штабной сортир.

Лёха машинально поправил:

— С юго-востока.

Тишина продержалась изрядное время.

В итоге к концу завтрака снисходительность исчезла окончательно.

— Поужинайте с нами сегодня вечером, молодой человек. Мне кажется, у нас найдётся много тем для разговора, — неожиданно предложил бывший руководитель франкистской авиации.

После завтрака с Кинделаном до вечера оставалось прилично времени, британская разведка упустила свой шанс, и Лёха впервые за долгое время оказался предоставлен самому себе. Он без особой цели прошёлся по центру Мадрида, вспомнил знакомые места, поглазел на витрины и где-то между обувным магазином и кондитерской вспомнил о Лили.

Вообще-то она совершенно точно не ждала от него никаких подарков. Но, скорее всего, волновалась после его исчезновения. Именно поэтому Лёха решил, что подарок ей необходим.

Ювелирная лавка подвернулась очень кстати.

«Порадуем девочку», — решил состоятельный итальянский бизнесмен.

Лёха толкнул дверь, дождался звона колокольчика и уже собирался объяснить, что ему требуется что-нибудь небольшое, красивое и подходящее молодой девушке, которую он имел привычку баловать как младшую сестру, когда вышедший из-за занавески хозяин остановился как вкопанный.

Лёха тоже замер.

Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.

Пожилой ювелир постарел, поседел и обзавёлся очками потолще, но ошибиться было невозможно. Несколько лет назад, в Аликанте, этот человек делал копию испанской награды для одного советского стрелка, умудрившегося утопить оригинал.

Ювелир первым пришёл в себя.

— Сеньор…

Он прищурился, осторожно снял очки, протёр их и снова надел.

— Нет. Не может быть. Это вы.

— Удивительно удачный день на старых знакомых, — поддержал его мысль молодой участник беседы.

Старик обошёл прилавок и теперь разглядывал его уже совершенно бесстыдно.

— Вы, помнится, в прошлый раз были в другой форме.

Лёха посмотрел на собственный приличный костюм.

— Это временно, для маскировки. Обычно я выгляжу как нормальный шаромыжник.

Ювелир наконец улыбнулся.

Выяснилось, что после войны он перебрался из Аликанте в Мадрид. Лавка принадлежала его старшему брату; тот умер год назад, детей ни у одного из братьев не было, и продолжать семейное дело неожиданно оказалось некому. Закрывать хорошую мадридскую лавку старик счёл грехом значительно большим, чем оставить Аликанте.

— В нашем возрасте, — объяснил он, — имущество начинает само решать, где вам жить.

Лёха с пониманием кивнул. В последнее время его собственная жизнь примерно так же управлялась самолётами, чемоданами и британской разведкой.

Старик ещё раз оглядел Лёху с головы до ног, словно пытался совместить нынешнего приличного итальянского коммерсанта с молодым советским лётчиком, которого знал.

Улыбка постепенно сошла с его лица.

Он оглянулся на дверь, помедлил и спросил уже совсем другим голосом:

— Вы до сих пор воюете с фашистами?

Лёха чуть помедлил.

— По мере сил давлю гадов.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что хотел, запер входную дверь, перевернул табличку и исчез в глубине лавки. Вернулся он с пузатой бутылкой какой-то домашней настойки и двумя крошечными рюмками, в которые налил граммов по тридцать — ровно столько, сколько приличному человеку положено выпить за старую встречу, прежде чем начинать заговор.

Выпили.

Старого ювелира потянуло на воспоминания, и Лёха довольно быстро понял, что для этого разговора собеседник ему, в сущности, не требовался. Исаак говорил сам с собой, привычно причитая, перебирая имена и даты, словно старые семейные фотографии.

— Сонечка, дочка моей сестры, её муж и две девочки-близняшки. Они в Варшаве. Такие две красавицы, что дом после них каждый вечер выглядел как после погрома. А теперь там немцы. Уже больше года ни письма, ни строчки. Где они, что с ними…

Ювелир ещё немного посидел молча, потом встряхнулся и посмотрел на Лёху.

— Так что, сеньор… хм… Хренованни. Я таки боюсь спросить, кто вам придумал такую фамилию.

Старик впервые за несколько минут улыбнулся.

— Говорите, сеньор Хренованни, чем старый Исаак может вам помочь?

Пока Лёха совершенно случайно восстанавливал в Мадриде одно полезное знакомство, Кинделан тоже не терял времени.

Днём Кинделан встретился с генералом Хуаном Вигоном — министром авиации, одним из ближайших военных советников Франко.

— Будете присутствовать на встрече каудильо с немцами? — поинтересовался Кинделан.

— Всё идёт к тому, — мрачно вздохнул Вигон.

Затем он внимательно выслушал утреннюю арифметику Хренованни в изложении Кинделана, долго изучал цифры и наконец горько усмехнулся:

— Забавно. Почему ваши идеи так похожи на то, что мы готовим для каудильо? Но расчёты по авиации любопытны. И про Балеары. Вы действительно уверены, что англичане объявят нам войну и полезут за островами?

— Я бы удивился иному развитию событий, — ответил бывший начальник франкистской авиации.

Вечером Кинделан радушно распахнул дверь и буквально втащил непривычно смущённого Лёху, мявшегося на пороге с только что купленным тортиком.

— Входите же, Хренобани, это вам не оливки мне продавать. Вы снег белым медведям не пробовали торговать? С вашими талантами очень прибыльный бизнес!

До ужина оставалось немного времени, и они стояли у камина с аперитивом, продолжая утренний спор о самолётах. Генерал между делом предупредил, что к ним обещал присоединиться ещё один его старый знакомый, но имени почему-то не назвал.

Через несколько минут в прихожей послышались голоса.

Кинделан обернулся.

— О! Вильгельм! Рад тебя видеть! Проходи, мы как раз только начинаем.

В комнату вошёл невысокий седой человек в штатском.

Лёха посмотрел на него и едва не подавился аперитивом.

Он точно видел эту рожу, вот только где⁈ В фильмах про войну, это точно, но вот кто это⁈

— Разреши представить тебе моего молодого друга: Хренобани. Лётчик и кавалер ордена Почётного легиона.

— А это Вильгельм Канарис, — закончил представление Кинделан.

«Точно. Канарис.», — щёлкнуло у Лёхи в мозгу. Начальник Абвера.

А ещё, совершенно некстати, он почему-то страшно напоминал ему Папанова.

Канарис вернулся от Франко в прекрасном настроении. Поручение фюрера он выполнил безукоризненно: Испания соглашалась вступить в войну, стоило Германии всего лишь накормить её, заправить, вооружить и защитить от британского флота. Что в точности соответствовало его личным убеждениям.

Формально — согласие.

Практически — именно то, на что Канарис и рассчитывал.

— Ну как каудильо? — не удержался Кинделан.

— Прекрасно. Испания горячо желает помочь Германии. Ей требуется всего лишь зерно, топливо, транспорт, вооружение и несколько небольших чудес.

Кинделан рассмеялся.

— Знакомый список. Мы утром примерно такой же составляли.

Он указал бокалом на Хренованни.

— В основном он считал и ел. Я пытался успевать за обоими его занятиями.

Канарис впервые посмотрел на молодого итальянца с интересом.

Через несколько минут выяснилось, что Хренованни тоже горячо поддерживает вступление Испании в войну — сразу после того, как Германия обеспечит её всем необходимым и объяснит Royal Navy, что испанские острова трогать нельзя.

— Вы рассуждаете так, словно Германия уже проиграла, — заметил Канарис.

Кинделан взглянул на часы.

— Продолжайте. Я распоряжусь насчёт ужина, пока вы не поделили Европу натощак.

Натощак Лёха, впрочем, уже успел засадить пару бокалов аперитива. Канапешки сеньорит Кинделан пропитанием не считались, поэтому Хренованни слегка поплыл и к начальнику Абвера относился гораздо дружелюбнее, чем следовало.

Канарис проводил хозяина взглядом.

— Германия всё-таки выигрывает войну.

— Быструю — да. Беда в том, что война почему-то не заканчивается.

Адмирал возразил что-то о покорённой Европе, германской промышленности и её ресурсах.

И тут сходство с Папановым окончательно погубило серьёзность момента.

Лёха посмотрел на Канариса и, не выдержав, произнёс хриплым голосом:

— Ваш фюрер — го-ло-дра-анец. Он живёт по доверенности.

Канарис удивлённо уставился на своего оппонента.

— Нефть чужая, руда привозная, море английское. Теперь ещё Испанию кормить собрался.

Несколько секунд адмирал смотрел совершенно каменно, потом неожиданно покачал головой и улыбнулся.

После этого разговаривать стало значительно проще. С Америкой Лёха тоже не видел особой загадки: рано или поздно та влезет. Сколько британских судов покидает порты Нью-Йорка? А немецких? Так что перспектив Германии не просматривается. Совсем.

— Куда? Американцы прыгнут через ваш Канал?

— В перспективе неприменно, но сразу вряд ли. Скорее будут кошмарить каких-нибудь итальянцев.

Канарис прищурился.

Затем Лёха объяснил, что Англию быстро добить не получилось, а значит, Гитлер попробует ещё одну короткую войну — большую, лёгкую и на востоке. «Колосс на глиняных ногах». И тоже не угадает ни одной буквы.

На Советском Союзе Канарис смеяться перестал.

В этот момент вернулся Кинделан с бутылкой вина, посмотрел на задумчивого начальника Абвера и совершенно довольного Хренованни и решил, что оставил их вдвоём не зря.

Ужин прошёл значительно спокойнее. Канарис больше не пытался спорить с Хренованни о судьбах Германии, зато время от времени поглядывал на него с тем выражением, с каким опытный шахматист разглядывает фигуру, случайно обнаруженную посреди доски.

Когда начали прощаться, адмирал неожиданно предложил молодому итальянцу немного пройтись.

На улице было холодно и почти пусто. Несколько минут они шли молча, когда Канарис совершенно без предупреждения перешёл на английский.

Лёха ответил так же машинально, даже не сбившись с шага.

Адмирал покосился на него.

— Английский у вас тоже весьма приличный. Только какой-то… растянутый?

— Австралийский. Мои предки говорили с хорошим тюремным акцентом.

Канарис несколько секунд переваривал услышанное, потом рассмеялся.

— Сеньор Хренованни, чем дольше мы разговариваем, тем меньше я понимаю, откуда вы взялись.

— А оно вам надо, херр адмирал? Лишние знания вызывают бессонницу. Вот немецкий мне пока категорически не даётся. Но если вам когда-нибудь будет нужно передать что-то дальше Мадрида…

Лёха посмотрел на Канариса. Вот ради таких разговоров разведчики, вероятно, и придумали ночные прогулки.

Канарис уже собирался что-то ответить, когда общественный туалет появился в поле их зрения.

— Прошу прощения, херр адмирал. Аперитив просится на выход.

Вернулись они через пару минут заметно более довольные жизнью. Лёха кивнул на дверь.

— Правая кабинка. За бачком прекрасная щель. Конверт — туда. Если что-нибудь крупнее, сдайте чемодан в камеру хранения на Северном вокзале, а квитанцию оставьте тут же.

Канарис с некоторым сомнением посмотрел на туалет, но Лёха заверил его, что место надёжное: морские офицеры любят отлить, и даже испанская контрразведка вряд ли сочтёт это действие подозрительным.

Оставалось придумать сигнал.

Профессор Плейшнер уже в двадцатый раз выпал из окна, пока Лёху наконец осенило.

— Поставьте цветок на подоконник вашей миссии. Слева — ничего. Справа — пакет на месте.

Канарис ещё раз посмотрел на своего нового знакомого — теперь уже с явным вопросом во взгляде: за пять минут организовать такой бредовый канал связи при помощи сортира и комнатного растения?

— Если припечёт совсем, найдёте, где вас услышат англичане?

Канарис чуть пожал плечами.

— Думаю, мои люди справятся.

— Передадим через сортир таблицу одноразовых кодов, и ваш радист отстучит цифры.

Канарис ещё раз посмотрел на дверь общественного туалета, потом на Хренованни и едва заметно усмехнулся.

— Я запомню всё, что вы мне сказали. Но прежде могу я попросить вас об одном маленьком одолжении?

— Сделаю всё, что в моих силах.

Адмирал задумался. Просьба, судя по всему, должна была быть достаточно нелепой, чтобы не возникнуть случайно, и достаточно невинной, чтобы не заинтересовать никого, кроме одного человека.

— В следующую субботу, в половине восьмого, у Сэнди Макферсона, на Би-би-си. Пусть скажут: «По просьбе мистера Хренованни из Брайтона для его французского друга передаём „Маленькую ночную серенаду“ Моцарта».

Канарис выдержал паузу, а потом повторил уже по-немецки:

— Eine kleine Nachtmusik.

Он сам оценил совпадение и тихо рассмеялся.

— Маленькая ночная музыка. По-моему, вполне подходит.

Для двух разведчиков, договаривающихся ночью возле мадридского сортира, название было неприлично удачным.

— Хорошо, херр адмирал. Постараюсь устроить вам Моцарта.

Канарис кивнул. Если молодой итальянец действительно мог заказать музыку на Би-би-си из Мадрида, всё остальное стоило хотя бы принять к сведению.

Они прошли ещё немного, прежде чем адмирал задал ещё один вопрос:

— И если однажды я всё-таки оставлю здесь сообщение — кто его прочитает?

— Зависит от того, что вы отправите. Но, насколько я знаю, их премьер-министр довольно любопытен.

На ближайшем перекрёстке они пожали друг другу руки и разошлись.