Декабрь 1940 года. Неаполь, Италия.

Утром потрёпанный пароход добрался до Неаполя.

На сходне пассажиров лениво проверяли двое полицейских. Лёха протянул удостоверение личности и постарался выглядеть человеком, который всю жизнь торговал вином и оливковым маслом и никогда не прыгал с английского бомбардировщика с парашютом.

Полицейский раскрыл удостоверение личности.

— Алессандро Хренованни?

— Он самый.

Тот поднял глаза и несколько секунд смотрел на него.

Лёха насторожился.

За обшивкой чемодана прятались листы Банка Англии на две сотни тысяч фунтов и неразлучный «Браунинг». Ещё пятьдесят тысяч лир, полученных от дона Руссо в обмен на тысячу фунтов по совершенно грабительскому курсу, были рассованы по всему багажу. Происхождение наличности объясняла довольно подозрительная бумажка из «Банко ди Сицилия», за изготовление которой Руссо предусмотрительно взял отдельную плату.

— Ты говоришь как проклятый сицилиец.

За последние несколько дней это было первое обвинение, в котором он был совершенно невиновен.

Наш герой немедленно возмутился на лучшем сельскохозяйственном диалекте острова и прошипел, что проклятым шовинистам следовало бы сначала научиться уважать приличных людей, как обещал великий дуче.

Полицейский несколько секунд с удивлением смотрел на него, захлопнул удостоверение и вернул.

— Добро пожаловать в Неаполь, синьор Хренованни!

Лёха прошёл дальше, впервые в жизни испытывая некоторую благодарность к дону Руссо, его родственникам, ослу и всему сицилийскому народу.

Лёха купил билет первого класса на сквозной поезд Неаполь — Рим — Флоренция — Болонья — Милан. Первый класс стоил неприлично дорого, но после нескольких дней на сицилийской ферме, ночного перехода на потрёпанном пароходе и знакомства с британской торпедной авиацией он счёл, что уважаемый коммерсант Алессандро Хренованни имеет полное право хотя бы несколько часов провести среди людей, которые пахнут табаком, одеколоном и хорошим жалованьем, а не навозом, дымом и мокрым пожарным шлангом.

Купе ему понравилось. Полированное дерево, тяжёлые занавески, мягкие сиденья и бронзовые сетки для багажа выглядели почти вызывающе прилично. Лёха водрузил наверх свой коричневый кожаный чемодан и устроился у окна.

В купе оказался всего один попутчик.

Напротив расположился толстый, почти лысый мужчина лет пятидесяти с аккуратными усиками, золотой цепочкой часов поперёк жилета и маленькими ухоженными руками. Звали его Витторио Беллини, и уже через четверть часа выяснилось, что синьор Беллини занимает какую-то высокую должность в транспортном ведомстве. Точную формулировку Лёха не запомнил, зато быстро понял главное. Этот человек имел непосредственное отношение к поездам, портам и грузам и был совершенно уверен, что все три существуют исключительно потому, что он вовремя подписал необходимые бумаги.

За три часа дороги они успели обсудить погоду, нехватку вагонов, отвратительную работу портов, сицилийское масло и испанские вина. Беллини жаловался на военных, которые требовали всё немедленно и тут же, а Хренованни сочувственно кивал и постепенно узнавал об итальянских перевозках значительно больше, чем мечталось британской разведке.

К Риму они добрались почти друзьями.

В Риме, на вокзале Термини, Витторио поднялся, надел пальто, сердечно пожал Лёхе руку и, пожелав удачной дороги, снял с верхней сетки коричневый кожаный чемодан. Лёха остался у окна. До Милана было ещё далеко, поезд шёл дальше, а потому суета на платформе его совершенно не касалась.

Примерно минуту. Или даже полторы.

Потом он поднял глаза на багажную сетку.

Там лежал коричневый кожаный чемодан.

Такой же по размеру.

И такой же по цвету.

И совершенно не его.

Лёха вскочил, сиденье жалобно скрипнуло ему вслед.

— Сука! Кинул! — мозг пронзила жуткая мысль.

На платформе этого козла Беллини уже не было. Вдоль поезда двигались носильщики, пассажиры, железнодорожники, военные и ещё несколько сотен совершенно ненужных Лёхе людей. Над платформой раздался протяжный гудок.

Лёха затравленно кинул взгляд на вокзальные часы.

Итальянская транспортная система, которой Беллини три часа подряд гордился, внезапно получила прекрасную возможность доказать свою эффективность.

Лёха метался вдоль поезда, пытаясь высмотреть этого транспортного мудака.

— Нет, всё-таки кинул! — нервы звучали в голове, как струны контрабаса.

Метнувшись в купе, он стащил оставшийся чемодан с сетки и бросил на сиденье. Хрясь — и замки оказались не заперты. Лёха открыл крышку, рассчитывая найти визитную карточку, адрес или хотя бы ещё одну подсказку, кроме имени Витторио Беллини, носителей которого в Риме вполне могло оказаться столько же, сколько в Советском Союзе Ивановых.

Сверху лежали аккуратно сложенные рубашки. Под ними обнаружились документы транспортного ведомства, служебное удостоверение, с которого на него с удивлением глядел сам Беллини, несколько папок с печатями и бумаги, из которых следовало, что недавний попутчик был человеком значительно более осведомлённым, чем Лёха успел предположить.

Под бумагами лежало женское бельё. Ну, не совсем женское. Или женское, но продающееся в магазинах для взрослых. На довольно… водоизмещающих женщин.

Лёха задумался, осторожно отодвинул кружевную комбинацию и обнаружил чулки, ещё несколько предметов совершенно определённого назначения и довольно объёмистый свёрток.

Любопытство победило воспитание.

Свёрток развернулся почти сам.

Лёха некоторое время молча рассматривал огромное деревянное изделие, назначение которого не оставляло особенных сомнений, а размеры заставляли предположить, что в свободное от службы время синьор Беллини брался за значительно более крупные задачи.

К изделию прилагался чёрно-красный пояс с кожаными ремнями.

Он осторожно взял находку за ремни. Изделие радостно закачалось перед его лицом.

— Сука, как я объясню в Адмиралтействе, что приобрёл ЭТО по цене половины линкора! — самообладание морского лётчика дало трещину.

В этот момент дверь купе распахнулась.

На пороге стоял Витторио Беллини. Красный, запыхавшийся, без шляпы и с чемоданом Алессандро Хренованни, зажатым насмерть в обеих руках.

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга.

Потом взгляд Беллини медленно сфокусировался на раскачивающемся предмете.

Лёха прикинул, как посильнее влепить деревянным девайсом в потный лоб итальянца.

— Синьор Хренованни! Я всё объясню! Простите великодушно! Произошла крупная накладка.

Лёха посмотрел на собственный чемодан, внутри которого благополучно путешествовал английский бюджет, затем на находку в своей руке и с огромным облегчением вернулся к лицу чиновника.

— Д-да, — слегка заикаясь, согласился фальшивый торговец вином и оливками. — Причём ужасно крупная.

До отправления оставалось несколько минут.

Чиновник побледнел так, что Лёха впервые за последние пять минут перестал думать о деньгах.

— Вы понимаете, моя жена любит… то есть пока ещё не жена, — транспортный начальник запутался в логической последовательности, заворожённо рассматривая качающийся перед его носом имитатор. — Могу я вас попросить сохранить в тайне этот дурацкий инцидент⁈

— Разумеется, синьор. Ваши личные вещи меня совершенно не интересуют.

Итальянский чиновник заметно расслабился.

Лёха закрыл чемодан и подвинул его к хозяину.

— И у меня к вам тоже будет одна маленькая просьба. Если когда-нибудь к вам обратится дон Руссо, не отказывайте ему в небольшой любезности.

Чиновник схватил свой чемодан и прижал его к груди.

— Не сомневайтесь, синьор! Сделаю всё, что в моих силах! И даже больше!

Похоже, судьба не украла у Лёхи чемодан.

Она просто решила пошутить и обменять его нервы на человека из транспортного ведомства.

После Рима купе недолго оставалось пустым. Уже перед самым отправлением в него вошёл молодой офицер в форме итальянских ВВС, забросил на сетку небольшой чемодан и с явным облегчением вытянул ноги. Лет ему было около тридцати, лицо худое, загорелое, на левом виске белел тонкий старый шрам, а на груди красовались несколько ленточек, которые заставили Лёху решить, что новый попутчик занимался авиацией не только по ведомости денежного довольствия.

Звали его лейтенант Карло Ринальди. Разговорились они довольно быстро. Ринальди возвращался на север после службы в Албании, ругал греческую погоду, горные аэродромы, снабженцев и людей, которые считали вполне нормальным посылать самолёты воевать туда, где даже осёл передвигался с риском для здоровья. Хренованни сочувственно кивал, соглашался, что война вообще крайне вредно влияет на торговлю оливковым маслом, и некоторое время они прекрасно понимали друг друга.

Сюжет завернулся, когда Лёхин новый знакомый узнал, что семья Хренованни якобы когда-то жила в Картахене.

Итальянец мгновенно оживился и перешёл на ломаный испанский. Оказалось, Испания занимала в его воспоминаниях примерно такое же место, как и в воспоминаниях Лёхи. Прошло несколько лет, многое уже забылось, но отдельные морды, самолёты и особенно случаи, когда тебя пытались убить, почему-то продолжали храниться в памяти с удивительной чёткостью.

— Я там летал, — с удовольствием сообщил Ринальди. — На тридцать вторых «Фиатах». Хорошая была машина. Медленная по нынешним временам, конечно, но лёгкая, послушная. А красные тогда летали на русских «Чато» и «Рата». Манёвренные маленькие мерзавцы.

Лёха вежливо улыбнулся.

— Что вы говорите!

— Под Авилой однажды была настоящая мясорубка, — продолжал итальянец. — Летом тридцать седьмого. Мы сцепились с огромной группой «Чато» — машин пятьдесят, не меньше, — и несколько минут вообще было невозможно понять, кто за кем гоняется.

Улыбка приклеилась к лицу Хренованни и стала значительно внимательнее.

— Сумасшедшие русские⁈ Как интересно!

Ринальди рассмеялся и устроился удобнее, явно довольный возможностью присесть на уши человеку, который хотя бы представлял, где находится эта Авила.

Судя по его рассказу, красные заполнили небо над Авилой настолько плотно, что итальянским лётчикам оставалось только выбирать, в кого стрелять первым. Сам Ринальди некоторое время сражался сразу с пятью «Чато», причём одному подбил двигатель, второго заставил уйти вниз, а остальные трое спаслись бегством исключительно благодаря тому, что у итальянца имелись другие срочные дела.

— Они были везде! Один сверху, второй слева, двое сзади. Я переворачиваю «Фиат», ухожу вниз, даю очередь — один дымит. Тут на меня ещё трое…

Ринальди помогал себе руками, изображая виражи и атаки, и Лёха на всякий случай отодвинул стакан подальше.

Если разделить количество русских хотя бы на три, а число побед на пять, рассказ начинал звучать подозрительно знакомо.

— Был у нас Марчелло, — продолжал Ринальди. — Хороший парень, правда, пилотировал так себе. Сел он на хвост одному из красных, а тут тот сумасшедший русский как вывалился ему сзади на своей развалюхе и открыл огонь почти в упор. Метров с двадцати, наверное. Разбил Марчелло двигатель, винт встал, машина пошла планировать.

Лёха медленно потёр подбородок.

Он прекрасно помнил и белёсый след за повреждённым «Фиатом», и загаженный маслом козырёк собственного самолёта, и заевшую ручку управления, которую приходилось тянуть двумя руками.

— А дальше этот идиот врезался в него.

Ринальди расхохотался.

— Представляете? Отвернуть он не успел и буквально начал рубить хвост «Фиата» своим винтом. Я такого ни до, ни после не видел.

Лёха молча и очень внимательно посмотрел на итальянца.

Сомнений не осталось.

Мир оказался удивительно тесным. Настолько тесным, что человеку временами приходилось ехать в одном купе с людьми, которых он несколько лет назад пытался укокошить на высоте двух тысяч метров.

— И чем всё закончилось? — спросил Хренованни, стараясь сохранить на лице исключительно восторженный интерес.

— Оба придурка посыпались вниз. Я как раз зашёл этому русскому сбоку и успел хорошо по нему пройтись. Попадания по крылу и фюзеляжу! После этого его машина окончательно пошла вниз.

— Значит, это вы… Я хотел сказать, это вы так метко стреляли.

Ринальди довольно улыбнулся.

— Да, как дал из обоих пулемётов. Оба выбросились с парашютами. Русский, правда, потом исчез куда-то, а Марчелло нашли вечером. Со сломанной ногой и пулей в голове.

Веселье на лице итальянца немного погасло.

Лёха отвернулся к окну. За стеклом текли поля, телеграфные столбы мерно проскакивали назад, а где-то очень далеко, за три с половиной года и половиной Европы, молодой итальянец снова успевал дважды выстрелить, прежде чем пуля из «Браунинга» ставила точку в их коротком знакомстве.

Ринальди вздохнул.

— Жаль, не засчитали мне того русского. Так и списали на Марчелло.

Хренованни задумчиво примерился к шее радостного макаронника, с трудом оторвал взгляд и рассмотрел проплывающие за окном поля.

— Бывают же очень везучие люди.

Минут через тридцать дверь отъехала в сторону, и в купе заглянул вполне респектабельный господин лет сорока пяти, с небольшим кожаным чемоданом, аккуратными усами и сложенной под мышкой газетой.

— Простите, господа. Здесь свободно?

Ринальди бросил на него короткий взгляд и чуть подвинулся, освобождая место.

Господин поблагодарил, протиснулся внутрь, поставил чемодан под сиденье и устроился у двери. Некоторое время он добросовестно читал международные новости, дважды тяжело вздохнул над успехами итальянского оружия и примерно через полчаса обнаружил, что до Флоренции действительно ещё вечность.

— Господа, — предложил он наконец, складывая газету, — не хотите немного перекинуться? Чисто чтобы дорога шла веселее.

Ринальди для приличия немного поломался, сообщил, что играет редко и вообще азартом не увлекается. Через минуту колода уже лежала на столе.

Лёха посмотрел, как ловко новый знакомый её тасует, потом поймал совершенно случайный взгляд, которым тот обменялся с Ринальди.

Стало быть, господина Хренованни собирались немного постричь.

Лёха взял карты, прикинул расклад и мысленно обратился к своему персональному управлению чудес:

«Эй, вы там! Зелёные засранцы! Не спите⁈ Ну-ка отгрузите удачи по полной!»

Зелёные засранцы, судя по дальнейшему, бдили очень ответственно.

Поначалу всё шло как задумано. Респектабельный господин немного выиграл, Ринальди остался почти при своих, а Хренованни потерял несколько десятков лир.

Во второй партии стало страннее. Хренованни полез на почти пустой руке, зачем-то поднял ставку, а потом получил именно нужные карты и вернул проигранное.

После третьей партии респектабельный господин перестал улыбаться.

Хренованни продолжал играть неправильно, но деньги почему-то всё чаще ехали в его сторону.

После четвёртой подсадной уже начинал подозревать Хренованни в тайном сотрудничестве с удачей.

К этому моменту Ринальди оставался почти при своих, а респектабельный господин успел проиграть обратно выигрыш и ещё немного сверху.

На первой же станции он решил, что товарищество товариществом, а собственные деньги дороже, собрал газету, чемодан и остатки душевного спокойствия и исчез на перроне.

Лёха проводил его взглядом.

Какой разумный человек! Деньги любил явно сильнее, чем товарища Ринальди.

Карло между тем уже закусил удила.

Лёха собрал карты, аккуратно выровнял колоду о край столика и, не проявляя ни малейшего желания продолжать, заметил:

— Давайте закончим, лейтенант? Дорога длинная, а вы сегодня явно не в форме.

Именно этого говорить игроку было нельзя.

Ринальди поднял безумные глаза.

— Ещё одну.

— Не советую.

— Карты.

Лёха вздохнул и раздал.

Через час у Ринальди закончилась наличность.

Следом на стол легли часы, портсигар и форменный плащ, который, по словам владельца, стоил совершенно неприличных денег.

Хренованни осмотрел его.

— За столько денег, Карло, он должен сам отдавать честь.

— Играйте.

Ещё через несколько партий очередь дошла до ботинок. Когда Ринальди взялся за ремень, Лёха поднял ладонь.

— Штаны оставьте. На границе нас могут неправильно понять.

Но Карло уже дошёл до той стадии карточной болезни, когда трусы считаются недвижимостью, а отсутствие денег — временным техническим затруднением.

Он долго сидел, глядя на карты, потом вдруг вспомнил о чём-то и полез в чемодан.

Лёха сразу заметил, как изменилось его лицо.

В глубине чемодана, под аккуратно сложенной формой и бельём, лежал плотный служебный конверт.

— Десять тысяч лир.

Ринальди нехотя объяснил, что десять тысяч — деньги подразделения, которые он должен доставить по месту назначения.

Лёха сразу перестал улыбаться.

— Тогда убирайте.

Ринальди посмотрел на него с такой ненавистью, будто именно Хренованни придумал военный трибунал за растрату.

— Ставлю. У меня богатые родители. Напишу домой — пришлют мою часть ренты. Раздавайте.

Лёха пожал плечами.

Дальше всё произошло очень тихо.

Колёса стучали на стыках, за окном тянулись поля, иногда в коридоре проходил проводник, а десять тысяч лир медленно и совершенно законно меняли владельца.

Через несколько минут Ринальди сидел неподвижно.

Он выглядел абсолютно трезвым, хотя не пил.

Перед ним лежали карты, пустой служебный конверт и часы, которые за последний час уже дважды сменили хозяина. Лицо у лейтенанта стало тем особенным, спокойным лицом, которое появляется у человека после того, как все возможные неприятности уже случились и теперь остаётся только выбрать наиболее удобный способ умереть.

«Передавайте привет Марчелло!» — подумал Лёха и некоторое время любовался результатом, потом собрал карты и убрал колоду.

— Ну что вы так расстроились, Карло? Деньги — вещь наживная. Особенно чужие.

Ринальди даже не улыбнулся.

— Они казённые.

Хренованни изо всех сил сочувственно кивнул.

— Тогда действительно неприятно.

Минуту он молчал, качая головой, словно всерьёз обдумывал положение несчастного лейтенанта, потом вдруг оживился.

— Хотя погодите. Мы, коммерсанты, перед вами, воинами, всё-таки немного в долгу.

Ринальди медленно поднял голову.

Лёха достал записную книжку.

— У меня на Сицилии есть знакомый. Дон Джузеппе Руссо. Человек состоятельный, отзывчивый и совершенно не умеющий отказывать людям. Я одолжу вам деньги.

Ринальди смотрел настороженно.

— Напишете расписку и вернёте, когда сможете.

Кот Базилио и Лиса Алиса удавились бы от зависти к его актёрским способностям.

Во взгляде лейтенанта появилась жизнь.

— Сколько процентов?

— Да что вы! Какие проценты?

Для человека, который ещё минуту назад мысленно примерял тюремную форму, предложение выглядело личным вмешательством Пресвятой Девы.

— Давайте!

Хренованни вырвал из записной книжки листок и подвинул ему бумагу с ручкой.

— Если когда-нибудь дон Руссо обратится к вам с какой-нибудь маленькой просьбой, не откажите старику в любезности.

Лейтенант посмотрел на расписку. Трибунал явно проигрывал в этом соревновании.

— Разумеется.

Лёха внимательно прочитал бумагу, сложил её вчетверо и убрал во внутренний карман. Потом вернул лейтенанту часы, портсигар и даже форменный плащ.

— А это заберите.

Карло удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

— Мне ваш плащ мал. Я не курю, а часы у меня есть.

Он продемонстрировал свою «Омегу».