Конец ноября 1940 года. Сицилия.

К полудню выяснилось, что британская цивилизация состояла не только из газет, шоколада и сигарет.

Дон внимательно изучил остальные бумаги.

Газета его интересовала заметно меньше. Частоты, позывные и страницы, испещрённые группами букв и цифр, Руссо изучал долго. Проверил оборот, нахмурился, перевернул лист вверх ногами и попробовал ещё раз.

Лучше не стало.

Дон обладал множеством полезных качеств, благодаря которым люди в округе предпочитали с ним соглашаться, но свободное чтение английских шифров в их число не входило.

— Это читать надо?

Вопрос был правильный.

Лёха со вздохом отложил газету и придвинул к себе бумаги.

— Нужен человек грамотный. Терпеливый. Чтобы не путал цифры, умел молчать и чтобы ты доверял ему полностью.

Руссо ещё раз посмотрел на лист.

— Кончитта!

Через минуту появилась племянница и вопросительно посмотрела на дядю. Сегодня она была без передника, в простой тёмной юбке и светлой блузке; волосы собраны сзади, хотя несколько прядей всё равно выбились к вискам.

Руссо быстро что-то объяснил по-сицилийски и указал на бумаги. Девушка нахмурилась, просмотрела таблицы и неожиданно заинтересовалась.

Лёха подвинул ей стул.

— Кончитта… Красивое имя, — начал Лёха налаживать отношения с новым сотрудником британской разведки.

Девушка улыбнулась.

«И, судя по всему, весьма многообещающее», — подумал Лёха, но благоразумно оставил эту часть знакомства при себе.

— Садись. Сейчас будем делать из тебя английскую шпионку.

Слово «шпионка» Кончитта поняла прекрасно и немедленно отказалась.

— Тогда отважную разведчицу, — легко согласился Лёха.

На этом процедура поступления на службу в британскую разведку была завершена. Руссо оставил их за столом и ушёл к людям, ожидавшим его во дворе. Судя по их лицам, там решались дела значительно серьёзнее британской разведки.

Лёха разложил перед Кончиттой бумаги и принялся объяснять шифр с уверенностью человека, который занимался подобными вещами если не всю жизнь, то по крайней мере со вчерашнего вечера.

— Вот ключ, вот сообщение. Берём букву здесь, находим соответствующую группу тут, потом…

Кончитта проследила за его пальцем и задала вопрос.

Лёха ещё раз посмотрел на таблицу.

— Хороший вопрос. Сейчас выясним.

Она засмеялась.

— Ты не знаешь.

— Я знаю принцип, — с достоинством возразил Лёха, придвигая инструкцию. — А технические подробности английская разведка предусмотрительно записала для менее опытных сотрудников.

Через минуту нужная строчка нашлась.

— Вот. Именно это я и собирался сказать.

Кончитта покачала головой.

— Не знаешь.

— Кончитта, перед тобой инструктор. Прояви уважение хотя бы до тех пор, пока сама не научишься лучше.

Как выяснилось, требование было сформулировано неудачно. Уже через час девушка уверенно работала с таблицами, а ещё немного погодя начала замечать его ошибки. Лёха благоразумно перестал изображать преподавателя и перешёл к совместной работе.

Объяснялись они уже довольно свободно. За несколько дней набранные на Сицилии слова и выразительные жесты сложились в язык, которого вполне хватало для шифров, еды и обсуждения недостатков окружающих.

Иногда Кончитта поправляла его произношение. Иногда какое-то слово Лёха никак не мог выговорить правильно — сначала действительно не мог, а потом заметил, что каждая новая ошибка заставляет девушку смеяться.

После этого дело пошло значительно хуже.

— Не так! — в очередной раз возмутилась Кончитта.

— Очень странно. Я произношу совершенно правильно.

Она перегнулась через стол, оказавшись совсем близко, и медленно повторила слово по слогам.

Лёха послушно произнёс его без единой ошибки.

Кончитта удовлетворённо кивнула.

И только тогда он понял, что совершил серьёзную методическую ошибку. Можно было не понимать ещё минут десять. На таком-то расстоянии.

Поздно вечером Руссо заглянул в комнату.

На столе лежали исписанные листы, огрызок карандаша и остатки хлеба. Кончитта, склонившись над таблицей, что-то объясняла англичанину. Англичанин слушал внимательно, хотя смотрел преимущественно не на таблицу.

Руссо задержался в дверях, посмотрел на племянницу, потом на Кокса и тихо прикрыл дверь.

'В конце концов, — подумал он, — после войны Англия была бы не худшим местом для Кончитты.

Во всяком случае, лучше, чем хамоватый сын какого-нибудь дона из Палермо'.

На следующий день пришло известие, что документы готовы.

Теперь лейтенант-коммандер Алекс Кокс окончательно прекращал существование на Сицилии.

Вместе с документами из дома Руссо появился чемодан с одеждой, призванной окончательно похоронить сельскохозяйственную карьеру британского офицера.

— Да вы его что, из золота шили? — Цена впечатлила даже Лёху. Британское Адмиралтейство за такие деньги обычно заказывало что-нибудь крупное, с мотором и бронированием.

Лёха с некоторым сожалением снял коричневые штаны, успевшие за несколько дней приобрести форму его тела, запах фермы и собственные политические убеждения, после чего отправился приводить в порядок остальное.

Через час из комнаты вышел уже вполне приличный человек.

Тёмный костюм сидел хорошо, рубашка оказалась почти по размеру, галстук Лёха завязал сам. Он побрился, отмыл голову, отскоблил руки и впервые за несколько дней перестал выглядеть так, будто его только что выгнали с чужого виноградника за жестокое обращение с мотыгой.

В зеркале обнаружился состоятельный сицилийский коммерсант испанского происхождения.

Лёха внимательно рассмотрел его, поправил волосы и раскрыл новые документы.

— Алессандро Хренованни, — представился он отражению. — Лучшее вино и оливковое масло Сицилии, поставки через Палермо. Честнейший человек.

Отражение знало Лёху слишком давно и потому скорчило ему в ответ самую гнусную рожу.

Когда он спустился вниз, первым его увидел Руссо.

Дон неторопливо осмотрел нового коммерсанта с ног до головы, задержался на костюме, чистой рубашке и наконец одобрительно кивнул.

— Можно вести дела. С тебя ещё триста фунтов.

Лёха оглядел костюм.

— Двести пятьдесят. За триста фунтов я рассчитывал хотя бы перестать пахнуть вашими осликами.

Потом в комнату вошла Кончитта и на мгновение замерла.

За эти дни она привыкла видеть небритого англичанина в чудовищных штанах, старой куртке и ботинках, переживших, вероятно, ещё предыдущую войну. Теперь перед ней стоял высокий, чисто выбритый молодой мужчина в хорошем костюме, вполне приличный на вид и совершенно не похожий на батрака, которого ещё вчера гоняли по полю с мотыгой.

Лёха тоже посмотрел на неё внимательнее. Он и раньше замечал, что племянница дона хорошенькая, но без тарелки сыра в руках открылись дополнительные достоинства.

Кончитта улыбнулась.

— Что? — спросил Лёха.

Она покачала головой.

— Ничего.

— Врёшь плохо.

Улыбка стала шире.

Лёха уже собирался продолжить, но Руссо из соседней комнаты напомнил, что машина будет готова через час.

Кончитта посмотрела на него.

— Ты уже уезжаешь?

— Боюсь, да.

Она подошла ближе, недовольно оглядела его галстук и взялась за узел. Лёха покорно замер. Кончитта поправила воротник, разгладила ткань и подтянула галстук — причём исправление столь небольшого недостатка заняло подозрительно много времени.

— В Испании, между прочим, мужчины умеют одеваться сами.

Кончитта подняла на него глаза.

— Ты не испанец.

Вот это она произнесла совершенно отчётливо.

— Никому не говори об этом.

— Пятьдесят фунтов, проклятый австралиец.

Лёха рассмеялся.

— Дядюшка Руссо плохо на тебя влияет.

Она закончила с галстуком, но руки убрала не сразу. Несколько секунд они стояли совсем близко, потом Кончитта всё-таки отступила и придирчиво осмотрела результат.

— Теперь хорошо.

— Жалко. Я уже надеялся, что придётся начинать сначала.

Она улыбнулась и ушла раньше, чем Лёха успел придумать продолжение.

Он проводил её взглядом, поправил совершенно безупречный галстук и задумчиво произнёс:

— Пожалуй, на Сицилию стоит когда-нибудь вернуться.

Перед самым отъездом Руссо неожиданно задержал Лёху у двери.

Дон явно хотел что-то сказать, но впервые за всё время знакомства выглядел человеком, которому было неловко начинать разговор.

— Бонд. То есть этот. Хренованни…

— Уже привык. Лучшее вино и оливковое масло.

Руссо помолчал.

— Есть ещё одно дело. Ну… Не совсем мужское.

Лёха заинтересовался.

После нескольких дней знакомства с сицилийской мафией под определение «не совсем мужское» могло попасть почти всё — от убийства священника до совращения осликов.

— Внемлю, — проникновенно прошептал Лёха. Его голос дал бы фору любому Оскару за мелодрамы.

Дон Руссо огляделся и тоже понизил голос.

— Есть такие… вещи. Для женщин. Они надевают их на ноги, когда выходят из дома. Прицепляют ещё. Ну, если в приличное место. С мужем, конечно.

Лёха некоторое время заинтересованно смотрел на него.

— Чулки что ли?

Дон с облегчением кивнул.

— Моя жена была в Риме. Видела там эти новые, американские. Очень тонкие. Не шёлк. Как-то это называется…

— Нейлоновые.

Руссо посмотрел на него уже с уважением человека, обнаружившего у собеседника неожиданно широкую профессиональную подготовку.

— Да. Точно. Ты можешь такие достать?

— Сколько?

Дон снова слегка смутился.

— Пять пар. Может быть, даже десять. Ну, для жены. И Кончитте. Ей тоже нужно.

Лёха даже остановился.

— Сколько?

Дон Руссо насторожился.

— Много, да? Ты не сомневайся, наши люди в Америке оплатят всё сразу.

— Джузеппе, друг мой, а телеграмму в Нью-Йорк отправить сможете?

— Дорого. Но сможем, конечно.

— Тогда пишите. Десять тысяч пар.

Руссо несколько секунд молчал.

— Тысяч?

— А что за мелочизм? Десять вашей жене и родственницам, остальные продадите. В Риме за ними будут бегать, на Сицилии они закончатся раньше, чем вы успеете придумать цену.

Последняя фраза окончательно вернула дона на знакомую почву.

— Десять тысяч, — задумчиво повторил он, словно взвешивая на языке прибыль. — Да. Именно. Тысяч.

В его глазах уже плескалась занимательная арифметика.

Лёха попросил бумагу и написал адрес в Нью-Йорке.

— Отстучите этот текст на имя Гонсалеса. Он купит товар и передаст вашему человеку в Нью-Йорке.

Лёха немного подумал.

— Хотя… Если возникнут сложности с доставкой, тоже спросите Гонсалеса. Он решит вопрос.

Дон Руссо аккуратно сложил бумажку.

Судя по его лицу, десять тысяч пар уже мысленно разошлись по всей Сицилии.

В тот же день Алессандро Хренованни покинул гостеприимное имение дона Руссо. Новые документы были хороши, но проверять, насколько долго они выдержат знакомство с местной полицией, Лёха не собирался.

Через днь телеграмма добралась до Нью-Йорка.

Гонсалес прочитал её утром за кофе.

Отправитель — некий Джузеппе Руссо из Сицилии — ссылался на Алессандро Хренованни и просил срочно приобрести десять тысяч пар новых нейлоновых чулок. Товар следовало передать человеку в Нью-Йорке, а если возникнут затруднения с отправкой в Средиземноморье — решить и этот вопрос.

Гонсалес отставил чашку.

Фамилии Руссо или Хренованни он не слышал никогда в жизни.

Зато почерк узнал сразу. Просто телеграмма начиналась словами «Дружище».

За годы знакомства с Коксом у него выработалось почти безошибочное чутьё. Если совершенно нормальная деловая просьба внезапно превращалась в самый идиотский из возможных дурдомов, Кокс обычно находился где-то неподалёку.

Гонсалес снял трубку и попросил секретаршу.

— Найдите мне десять тысяч пар нейлоновых чулок.

Секретарь молчала секунд пять.

— Десять тысяч? Можно купить на десяток пар больше? Я бы тоже…

— Если сейчас невозможно купить чулки, я несколько отстал от моды.

К обеду выяснилось, что мода улетела далеко вперёд от Серхио Гонсалеса.

Нейлоновые чулки были новой американской страстью. Их сметали с прилавков быстрее, чем фабрики успевали пришивать этикетки. Будущие поставки были расписаны на месяцы вперёд, а человека, желавшего немедленно купить десять тысяч пар, приличный продавец скорее отправил бы к психиатру.

Когда через десять минут секретарь заглянула в кабинет, он всё ещё сидел над телеграммой.

— Может быть, заказывать небольшими партиями?

— Нет.

Гонсалес задумался.

Когда поручение исходило от Кокса, существовало простое правило. За самыми безумными его идеями почему-то чаще всего прятались большие или даже огромные деньги.

Сама «Дюпон», как выяснилось, чулками вообще не торговала. Компания производила нейлон, а чулки из него делали уже другие предприятия.

Эта новость неожиданно резко улучшила настроение Гонсалеса. Покупать дефицитный товар было трудно. Вложить деньги в его производство было гораздо проще.

Ещё через день на его столе лежала справка о британском производстве нейлона. Британские химические гиганты купили лицензию «Дюпон» и уже создали «Бритиш Найлон Спиннерс», но производство только разворачивалось, а неделей ранее точная работа Люфтваффе сорвали все их планы.

Гонсалес просмотрел бумаги и заказал разговор с Лондоном.

Через несколько дней он уже сидел напротив Чарльза Стайна, одного из вице-президентов компании «Дюпон» и человека, которому слово «нейлон» за последние годы успело порядком надоесть.

Начали они, естесственно, с проклятого нейлона.

Поговорили о британском производстве, новых мощностях и деньгах, которые Гонсалес уже успел вложить в производство нейлона в Англии. Разговор постепенно стал интересен обоим.

— Вы рассчитываете на большой рынок после войны? — спросил вице-президент «Дюпон».

— На огромный.

— Рискованное вложение.

Гонсалес пожал плечами.

— Женщины существуют давно. Думаю, даже после войны эта тенденция сохранится.

В результате разговор затянулся почти на три часа. К его концу Гонсалес успел договориться о приличных долях сразу в нескольких компаниях, которые собирались выпускать изделия из неопрена, акрила и какого-то нового фторопласта, пока ещё толком не имевшего приличного названия — тефлона.

Под конец встречи Гонсалес дёрнулся и вдруг достал из кармана телеграмму.

— Ох. Чёрт. Мне же ещё нужны двадцать тысяч пар нейлоновых чулок.

Вице-президент «Дюпон» замер и удивлённо взглянул на Серхио.

— Вы только что договорились вложить такие крупные деньги в целый набор химических производств. Ради двадцати тысяч чулок?

Гонсалес задумался.

С этой стороны происходящее действительно выглядело несколько необычно.

— Нет, конечно. Это было бы несерьёзно. Чулки нужны как эталонная американская партия.

После сумм, которые они обсуждали предыдущий час, двадцать тысяч пар внезапно оказались такой мелкой просьбой, что отказывать в ней было бы странно.

— Думаю, найдём, — улыбнулся Стайн.

На обратном пути Гонсалес развалился на заднем сиденье своего «Бьюика» и наконец-то прикрыл глаза.

Неизвестный сицилиец хотел получить десять тысяч пар чулок. Прекрасно.

Испанкам и британкам тоже понадобятся чулки, решил новоявленный трикотажный магнат.

Оставалась доставка.

Гонсалес посмотрел в окно автомобиля и усмехнулся.

«Кокс был бы мною доволен», — подумал бывший банковский клерк из Аликанте.

С доставкой же, как вскоре выяснилось, судьба тоже решила ему помочь.

Через день Гонсалес получил ещё одну телеграмму.

«ДРУЖИЩЕ. ЧУЛКИ В ГИБРАЛТАР. ВСЕ. ХРЕНОВАННИ».

Он перечитал её, усмехнулся и вызвал секретаршу.

— Отправьте всю партию англичанам. В Гибралтар.

Британские транспорты регулярно уходили из американских портов через Атлантику, поэтому дальше всё оказалось неожиданно просто.

Так чулки для сицилийских женщин начали своё путешествие через Атлантику под охраной Королевского флота.

Сам же гражданин Хренованни в это время был занят значительно менее прибыльным, но гораздо более увлекательным делом.

Старый пароход, на котором он плыл к Неаполю, утром атаковали британские «Свордфиши». Первую торпеду увлечённые разглядыванием самолёта итальянцы заметили только после того, как Лёха заорал на всю палубу, подскочил к рулевому и потребовал резко переложить руль.

Несмотря на всю помощь новоявленного помощника рулевого, торпеда прошла за кормой.

— Козлы криворукие, рано сбросили, — неодобрительно заметил Лёха, глядя вслед уходящему самолёту. — И угол захода хреновый.

Никто его, к счастью, не понял.

На втором заходе англичане перешли на бомбы и попали удачнее. Бомба разорвалась возле борта, посекла палубу осколками, устроила приличное возгорание и почти целиком выбила пожарную команду.

Через минуту состоятельный торговец вином и оливковым маслом уже носился по палубе со шлангом, пинками поднимал растерявшихся матросов и самыми грязными сицилийскими ругательствами требовал сильнее качать помпу и тащить второй шланг.

Пожар всё-таки потушили, и пароход как ни в чём не бывало продолжил неторопливо идти в Неаполь.

Лёха проводил взглядом удалявшийся «Свордфиш» и сердито сплюнул за борт.

— Учить вас ещё и учить.