21 ноября 1940 года. Окрестности Муссомели. Сицилия.

Обладатель будённовских усов смотрел на «Браунинг» с таким ужасом, будто прекрасно понял и про вино, и про всё остальное.

— Бьянко?.. Но! Но вино!

— Вот «но» я понял, — обрадовался Лёха. — А чего так? Не подготовились к приезду.

Дед заговорил быстрее. Итальянская речь полилась густо и совершенно непроницаемо.

Лёха убрал «Браунинг» и перешёл на испанский, медленно и отчётливо проговаривая самые простые слова.

Дед замолчал, прислушался.

Усы задумчиво шевельнулись.

Потом старик ответил — по-своему, по-сицилийски, тоже медленно и коротко.

И неожиданно Лёха понял почти половину. Слова были другими, окончания непривычными, произношение вообще чёрт знает какое, но сквозь всё это постоянно проступали знакомые испанские корни. А когда речь шла о полиции, солдатах, самолёте и необходимости куда-нибудь спрятаться, остальное прекрасно дополнялось руками.

Дальше дело пошло.

Через пять минут стороны достигли первого серьёзного дипломатического успеха: Лёха не хотел в полицию, а дед, как выяснилось, тоже совершенно не горел желанием выслуживаться перед карабинерами.

Ещё через несколько минут удалось договориться и об остальном. Днём показываться на дорогах нельзя. Ночью старик отведёт его к людям, которые, возможно, сумеют помочь.

На этом хорошие новости закончились.

До ночи оставалось ещё очень много времени.

Дед внимательно оглядел Лёху с головы до ног, потом перевёл взгляд на собственное поле. После этого на его лице появилось выражение человека, которому судьба неожиданно прислала здорового молодого работника и явно рассчитывает, что подарок будет использован по назначению.

Через четверть часа британский офицер уже стоял посреди двора в чудовищных коричневых штанах, грубой рубахе и старой куртке, которую, судя по запаху, до него носили попеременно люди, пугало и небезызвестный осёл.

В руки ему торжественно вручили мотыгу.

Лёха взвесил мотыгу в руках и мысленно примерился к деду.

— Я правильно понимаю, что политическое убежище у вас предоставляется только с отработкой обязательной трудовой повинности?

Дед не понял ни слова, зато прекрасно понял интонацию, довольно улыбнулся, похлопал Лёху по плечу и показал на поле.

Так первый день старшего британского офицера в фашистской Италии начался с нелегального устройства на сельскохозяйственные работы.

За день выяснилось ещё кое-что. Карабинеров дед не любил, фашистов, судя по выражению лица, тоже, зато какого-то дона Руссо уважал чрезвычайно.

— Дон Россо? — переспросил Лёха. — Порко Россо?

Результат превзошёл ожидания.

Усы встали дыбом. Дед замахал руками, заговорил сразу вдвое быстрее и, судя по интонации, призвал на голову тупого англичанина все кары небесные, какие имелись в распоряжении отдельно взятого сицилийского крестьянина.

— Всё-всё, понял. Не порко ни разу. Дон Руссо. Очень уважаемый человек.

Дед ещё некоторое время ворчал, но в конце концов успокоился.

Уважаемый человек, способный отправить его на Мальту, Лёхе как раз очень требовался.

— Ладно. Ночью веди к своему дону.

Когда стемнело, выяснилось, что до уважаемых людей на Сицилии почему-то не принято ходить нормальными дорогами.

Дед вывел Лёху за сарай и бодро полез через поля.

Следующие полтора часа они перебирались через каменные межи, карабкались по каким-то козьим тропам, продирались между кустами, обходили отдельные дома и дважды спускались в овраги исключительно затем, чтобы через пять минут снова из них вылезти.

Старик двигался впереди с лёгкостью человека, который ходил здесь последние шестьдесят лет.

После парашюта, мешка с деньгами и целого дня сицилийского земледелия Лёха постепенно начинал ненавидеть туристические прогулки по Сицилии.

Один раз впереди появился свет фар.

Дед мгновенно сгреб Лёху за рукав и утянул за кусты.

По дороге медленно прошла машина. Свет скользнул по каменной ограде, мотор удалился, и только тогда старик поднялся.

— Олл инклюзив, — пробормотал Лёха, выбираясь из колючек. — Экскурсии, сельхозработы, прогулки под луной. В программе остались только вечернее шоу и дискотека.

Ближе к полуночи впереди показались дома.

— Муссомели! — гордо произнёс дед.

— Муссомели… — прошипел себе под нос Лёха. — Муссолини… Какая в ж… Ясно, почему я сюда попал. Навигатор пару букв перепутал.

До центра они не дошли. Дед свернул в сторону, ещё немного провёл Лёху узкой дорогой между каменными стенами и наконец остановился у большого двухэтажного дома.

По местным меркам дом явно принадлежал человеку небедному. Нижний этаж был сложен из массивного камня, выше стены покрывала потемневшая штукатурка. На окнах стояли тяжёлые ставни, над входом торчал небольшой железный балкон. Высокая каменная ограда скрывала двор и хозяйственные постройки.

Никаких колонн, фонтанов и мраморных львов.

Во дворе сидели двое молодых парней.

При виде деда оба оживились, поднялись, заговорили с ним, засмеялись. Старик отвечал столь же весело и несколько раз показал на Лёху.

Смех сразу стал тише.

Один из парней подошёл и совершенно деловито потянулся к его куртке.

За день сельскохозяйственных работ Лёха заметно расширил словарный запас. В него вошли чрезвычайно полезные выражения вроде «давай-давай», «копай глубже», «не туда, проклятый бездельник» и ещё несколько образцов местного фольклора, за точный перевод которых Лёха не поручился бы, но дед применял их исключительно в минуты сильного душевного волнения.

Лёха не стал привередничать и озвучил весь доступный лексикон.

Парень удивлённо замер.

Второй перестал улыбаться.

Наш лётчик мягко отвёл его руку.

— Спокойно.

Он медленно достал «Браунинг».

Оба итальянца напряглись.

Лёха демонстративно вынул магазин, передёрнул затвор, показал пустой патронник и спустил курок.

Щёлк.

После чего убрал магазин в куртку, а пистолет сунул в карман штанов.

Расставаться с «Браунингом» Лёха не собирался. Наступило молчание.

Дед что-то горячо произнёс. Молодые люди ответили. Все трое заговорили одновременно, несколько раз посмотрели на Лёху, ещё что-то обсудили с активным применением рук и наконец пришли к какому-то решению.

Первый из парней исчез в доме.

Лёха остался стоять посреди двора под пристальным взглядом второго.

Минуты через две дверь открылась.

Первый появился на пороге, посмотрел на англичанина и махнул рукой.

Можно было заходить.

Лёха поправил совершенно чудовищные штаны, под которыми по-прежнему ощущался успокаивающий вес «Браунинга», и двинулся к двери.

Похоже, первый тур собеседований он прошёл.

За столом сидел мужчина лет под пятьдесят — плотный, широкоплечий, с тяжёлым крестьянским лицом и большими загрубевшими руками. Ничего особенно «мафиозного» Лёха в нём не обнаружил: белая рубашка, тёмный жилет, старые ботинки. Такой человек вполне мог утром лично пройти по винограднику, днём поторговаться за соседский урожай, а вечером заодно решить судьбу соседа.

— Джузеппе Дженко Руссо, — спокойно представился хозяин.

— А я, значит, Бонд. Джеймс Бонд. — Называть настоящее имя Лёха почему-то не решился, и единственное, что ему пришло на ум, — это агент ноль-ноль-семь.

Джузеппе махнул рукой, приглашая Лёху за стол.

Разговаривать оказалось неожиданно просто. Руссо говорил по-сицилийски медленно, не торопясь и без лишних украшений, Лёха отвечал по-испански, и через несколько минут оба научились пропускать непонятные слова, благо для серьёзных переговоров, как выяснилось, существительных, глаголов и выразительного движения руками вполне хватало.

Когда Лёха наконец объяснил, чего хочет, Руссо нахмурился, переспросил, внимательно посмотрел на гостя и вдруг расхохотался.

— На Мальту?

— Именно.

Дон засмеялся ещё веселее, словно англичанин попросил не лодку, а предложил одолжить ему на вечер Везувий.

— Я заплачу, — медленно и терпеливо сказал Лёха.

Это немного разрядило ситуацию. Руссо отсмеялся и объяснил, что море между Сицилией и Мальтой сейчас сторожат примерно так, как ревнивое сицилийское семейство сторожит единственную дочь в день свадьбы. За рыбацкими лодками следят, владельцев знают, топливо считают, на побережье торчат карабинеры, полиция и военные, а лишний выход в море вызывает интерес флота раньше, чем лодка успевает скрыться за горизонтом.

— Тогда я куплю. Заплачу за лодку.

Руссо посмотрел на него почти ласково.

— А за лодочника? А за его семью, детей, братьев?

Улыбка у Лёхи слегка поблекла.

Руссо провёл ребром ладони по горлу и коротко пояснил, что людей за подобные развлечения уже ставили к стенке. Даже если сам лодочник успеет удрать, у него здесь всё равно останется семья, и фашистские власти прекрасно знают, как объяснять родственникам преимущества государственного порядка.

Затем дон кивнул на висевший на стене портрет Муссолини.

Несколько лет назад дуче решил, что двух властей на одном острове слишком много, и прислал на Сицилию Цезаре Мори. Железный префект оказался человеком основательным: окружал деревни карабинерами, вытаскивал людей из домов, отправлял в тюрьму, ссылку и под надзор, пока Коза ностра не поредела настолько, что правительство торжественно объявило её окончательно уничтоженной.

Сам Руссо, как выяснилось, тоже успел на несколько лет воспользоваться гостеприимством итальянской тюремной системы и вспоминал об этом без малейшей благодарности.

— Газеты сказали, что мафии больше нет, — закончил он.

Лёха покосился на двух молодых людей у двери, потом на деда с будённовскими усами и снова на Руссо.

— Ну разве газеты могут врать? Я вижу. Сработало безупречно.

Уголок рта дона дрогнул.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла девушка лет восемнадцати-девятнадцати — невысокая, тонкая, с густыми чёрными волосами, собранными на затылке, тёмными глазами и широкими выразительными бровями. Одета она была совсем просто: светлая блузка, длинная тёмная юбка, передник. На подносе лежали свежий хлеб, сыр, оливки, стояла миска с густым зеленоватым маслом и кувшин вина.

Поставив всё на стол, девушка с нескрываемым любопытством посмотрела на неизвестно откуда взявшегося иностранца в чудовищных крестьянских штанах.

Лёха улыбнулся.

Она тоже улыбнулась в ответ и вышла.

Дед с усами покинул комнату вслед за дочерью хозяина.

— Моя племянница Кончитта, — гордо сообщил Руссо, пригласив англичанина присоединиться к позднему ужину.

Лёха отломил кусок хлеба и макнул его в масло.

Минут пять они ели молча.

Разговор вернулся к транспортировке англичанина. Руссо поинтересовался, откуда Лёха так хорошо знает испанский, и сочувственно покачал головой, словно вполне поверил в историю английского торговца, которому не повезло оказаться в Испании аккурат во время гражданской войны.

— На Мальту тебя никто не повезёт, — подвёл он итог. — Но другой путь есть.

Дон Руссо помолчал, словно взвешивая стоимость предложения.

— Недешёвый. Из Палермо ходят пароходы в Неаполь. А небедный испанец вполне может ехать по делам на север. Рим, Милан… дальше Швейцария.

Руссо внимательно посмотрел на Лёху.

Особое ударение он сделал на слове «небедный».

Лёха полез в карман и положил на стол пятифунтовую банкноту.

Руссо взял её без спешки, расправил пальцами, рассмотрел с обеих сторон и поднёс к лампе. На этот раз выражение его лица изменилось: шутки окончательно закончились.

— Пять фунтов… Почти пятьсот лир.

Он ещё раз взглянул на банкноту и уважительно кивнул.

— Хорошие деньги, но дорога очень длинная.

Руссо положил банкноту на стол и вдруг снова улыбнулся.

— Но зачем мне вообще отправлять тебя? Гораздо проще забрать все твои деньги, а тебя отдать карабинерам. За англичанина ещё и награду дадут.

Лёха задумчиво посмотрел сначала на пятёрку, потом на двух молодых людей возле двери.

— Ну, в принципе, тоже вариант.

Хвататься за «Браунинг» в таком хлебосольном доме не хотелось. Он отломил ещё хлеба, макнул в масло и некоторое время жевал, словно действительно обдумывал экономические преимущества предложения.

— Только есть одна неприятность. Через три года сюда придут англичане и американцы. Муссолини кончится. Фашисты проиграют. А люди запомнят, как ты ограбил британского офицера и выдал его властям.

Дон перестал улыбаться, насупился, но продолжал слушать очень внимательно.

Лёха взял пятифунтовку и покрутил её между пальцами.

— Или же ты, как уважаемый человек, помог британскому офицеру выбраться с острова. Не бесплатно, конечно.

Он положил банкноту обратно.

Дон Руссо некоторое время молча смотрел на него.

В комнате вдруг стало очень тихо.

Пять фунтов лежали между ними на столе.

Руссо посмотрел на банкноту, затем снова на Лёху и медленно придвинул деньги к себе.

Похоже, общие принципы дальнейшего сотрудничества были согласованы.

Дон уже собирался закончить разговор, но вдруг вспомнил ещё кое-что.

— Сегодня поймали важного англичанина. Генерала с самолёта. По радио об этом полдня кричат.

Лёха перестал жевать.

— Маршала авиации?

Теперь уже насторожился дон. В итальянском радио различий между английским генералом, маршалом и вообще очень важным военным человеком не было.

— Ты знаешь этого маршала?

— Летел с ним.

Руссо некоторое время смотрел на своего гостя, после чего выражение его лица стало ещё задумчивее. История английского торговца, случайно оказавшегося в падающем военном самолёте рядом с маршалом авиации, начинала приобретать некоторые особенности.

— Вытащить его можно?

— Нет. Поздно. Их уже забрали военные. Скоро отправят на материк.

Лёха помолчал и кивнул. Здесь Руссо был прав. Бойд теперь находился в руках государства, а государство, в отличие от сицилийского крестьянина, одной пятифунтовой бумажкой не убеждалось.

Дон посмотрел на него внимательнее.

— Сколько у тебя денег, англичанин?

— До Швейцарии хватит.

Руссо усмехнулся.

Ответ ему явно понравился.

— Я выясню насчёт бумаг. И когда идут пароходы из Палермо.

— У тебя там есть люди?

Руссо посмотрел на него так, словно вопрос был слегка неприличным.

Лёха согласился с ответом.

— А на рации у тебя есть кто? На Мальту сможешь передать сообщение?

Вот здесь дон задумался уже всерьёз. Потёр подбородок, посмотрел куда-то в потолок, затем развёл руками и добродушно улыбнулся, что могло означать как да, так и нет.

Но сама постановка вопроса его определённо заинтересовала.

Когда англичанина отправили спать, дон Руссо ещё долго сидел за столом.

Сдать его карабинерам было проще всего. Англичанина заберут, Руссо похвалят, а при особом везении какой-нибудь фашистский чиновник даже пожмёт руку или прицепит медаль. Медали Джузеппе никогда особенно не интересовали. Их нельзя было ни съесть, ни сдать в аренду, ни выгодно перепродать соседу.

Кроме того, этот Бонд — если его действительно так звали — был каким-то неправильным англичанином.

Слишком хорошо говорил по-испански. Слишком спокойно сидел среди незнакомых вооружённых людей. Слишком легко достал пять фунтов и слишком уверенно говорил о том, что через три года на Сицилии будут англичане и американцы.

На обычного лётчика он походил всё меньше.

На бывшего торговца — вообще никак.

Руссо не знал, кто именно свалился сегодня с неба на его землю, зато прекрасно понимал другое: иногда судьба присылает человеку неприятности, а иногда — возможности.

Деньги у Джузеппе были. Земля тоже была. Скот, аренда, кооперативы, люди, которые могли убедить должника заплатить, а соседа — не задавать лишних вопросов.

Но много ли заработаешь, бесконечно деля между собой одну и ту же бедную Сицилию?

Палермо — это порт. За портом море. За морем целый мир, в котором люди почему-то имели привычку платить гораздо больше пятисот лир.

А если наглый англичанин хотя бы наполовину прав насчёт американцев…

Руссо медленно улыбнулся.

Забрать у Бонда его фунты было бы, конечно, приятно.

Гораздо интереснее было посмотреть, сколько он сможет принести через три года.

Утром Лёху разбудили рано, выдали всё те же чудовищные штаны и отправили обратно к обладателю будённовских усов.

Ближайшие несколько дней дон обещал заниматься документами, Палермо и прочими серьёзными вещами.

Лёхе же досталось сельское хозяйство.

Так что уже к концу третьего дня изрядно окрепнувший от созидательного труда на свежем воздухе Лёха заметно продвинулся в сицилийском диалекте и на привычные «копай», «тащи» и «не туда, идиот» отвечал бойко и вполне осмысленно.

— Твой осёл соображает лучше тебя, старый дурень.

Дед замер с мотыгой, медленно повернул голову и посмотрел на Лёху с неподдельным уважением.

После чего ответил.

Лёха выслушал, подумал и кивнул.

— Про тонкости половой жизни ослицы с каким-то гиппопотамом я пока не всё понял. Но общий смысл уловил. Пердун старый.

За три дня уровень владения сельскохозяйственным диалектом сицилийского языка заметно возрос.

Дед уже открыл рот, собираясь продолжить языковую практику, когда со стороны дороги донёсся шум мотора.

Он сразу замолчал.

Лёха тоже прислушался.

Мотор приближался.

Через несколько секунд над каменной оградой показалась пыль, а затем у ворот резко посигналили.

Дед побледнел.

— Карабинеры.

Лёха посмотрел на мотыгу в своих руках, потом на дом, где лежал «Браунинг».

Три дня спокойной сельской жизни, похоже, закончились.