21 ноября 1940 года. Окрестности Муссомели. Сицилия.

Утро пришло незаметно. В тесном фюзеляже понемногу посветлело, а за иллюминаторами проступили серые облака.

Лёха потянулся, открыл глаза и ощутил себя выспавшимся и голодным. Это выгодно отличало его от обоих попутчиков.

Бойд, судя по всему, не спал вообще. Маршал сидел напротив, привалившись плечом к борту, и время от времени смотрел на часы. Его адъютант тоже бодрствовал, хотя по лицу молодого офицера было видно, что делал он это исключительно из уважения к начальству.

— Вы, кажется, хорошо выспались.

— Я пассажир, сэр. Спать — главная и единственная обязанность, которую мне здесь доверили.

Бойд несколько секунд разглядывал Кокса, затем перевёл взгляд на две ленточки над левым карманом.

— Я смотрю, у вас здесь и флот, и воздух. Неплохой набор для молодого сквадрон-лидера. Вы ведь лётчик флота? Какими судьбами у вас наш Крест лётных заслуг?

Лёха посмотрел на собственную грудь.

— Я не виноват, сэр. Это вообще странная история.

Бойд слегка приподнял брови, явно ожидая продолжения.

— ВВС ошиблись, сэр. Его Величество же приколол, не разобравшись, а флот решил, что оставлять такое без ответа нельзя.

Бойд рассмеялся.

— То есть флотский Крест «За выдающиеся заслуги» вы получили из чувства соперничества между видами вооружённых сил?

— Полагаю так, сэр. Я оказался между флотом и ВВС в неудачный момент.

Пускать на самотёк такое важное дело, как собственное пропитание, Лёха не собирался. Ещё днём кормовой стрелок нажарил его гибралтарский улов на примусе, и теперь из вещмешка появились бутерброды с барабулькой.

— Угощайтесь, сэр. Рыба вчера ещё махала нам плавниками.

Бойд поколебался, но взял бутерброд.

— Начинаю понимать, зачем вы тащите удочки.

Через минуту завтракали уже втроём.

Во время пережёвывания барабульки разговор съехал к лётной молодости Бойда. Маршал вспомнил Первую мировую и усмехнулся:

— В молодости тебе дают самолёт и запрещают думать. Потом заставляют думать и отбирают самолёт.

Лёха немедленно воспользовался случаем и высказал всё, что думал о Королевских ВВС: радары отличные, связь нормальная, моторы хорошие, пилоты стараются, а восемь пулемётов винтовочного калибра на истребителе — явный перебор британской любви к количеству и недобор по калибру.

— Значит, совсем уж безнадёжными вы нас не считаете? — усмехнулся Бойд.

— Ни в коем случае, сэр. Радар находит немца, диспетчер выводит меня к нему и дальше мне выдают аж восемь стволов его как следует разозлить.

Посмеялись, поговорили об организации, наведении и постепенно добрались до навигации.

И тут разговор неожиданно перестал быть теоретическим.

Лёха добрался до иллюминатора. Под самолётом тянулась сплошная облачность. Иногда облака разрывались, открывая серую воду, потом снова смыкались, и «Веллингтон» летел над белой ватой, не оставлявшей ни единого ориентира.

Мальты видно не было.

— Увидели что-нибудь? — спросил за спиной Бойд. — Судя по времени, уже пора появиться нашему острову.

— Да, Мальта сегодня отлично замаскировалась в облаках.

Бойд посмотрел на серую воду, появившуюся в очередном разрыве облаков. Спокойствие с его лица не исчезло, но Лёха заметил, как маршал снова машинально проверил часы.

Будто решив поддержать разговор о навигации наглядным примером, «Веллингтон» вдруг заложил правый разворот.

Бойд проводил глазами поползший за иллюминатором горизонт.

— Кажется, экипаж прислушался к нашим рассуждениям.

Через пару минут из передней части протиснулся штурман. По его лицу было видно, что сообщать маршалу авиации о некоторых особенностях в изменении маршрута ему хотелось значительно меньше, чем прокладывать этот маршрут.

— Сэр, мы получили пеленг на Мальту. Боюсь, ветер снёс нас значительно севернее расчётного курса.

— Насколько значительно?

Ответить штурман не успел. Облака под самолётом разошлись, и внизу показались берег вдалеке, поля, дороги и совершенно недвусмысленное количество суши.

Лёха прижался к стеклу.

— Боюсь, это ни разу не Мальта, сэр. Я бы даже рискнул побиться об заклад, что это Сицилия.

В следующую секунду из хвоста яростно загрохотали пулемёты. Кормовой стрелок зашёлся длинными очередями по видимой ему одному цели.

Лёха не мог оторваться от иллюминатора.

— А вот, похоже, и аборигены встречают нас показательными плясками.

Смотреть бой глазами наблюдателя было страшнее, чем в нём участвовать.

Слева и чуть выше мелькнул итальянский истребитель, круто уходя вверх. Следом прошёл второй — пятнистый, тупорылый, именно такие Лёха видел над Таранто.

— «Макки». Или «Фиаты», хрен их разберёшь, — произнёс он, обернувшись к маршалу.

Итальянцы исчезли в вышине за облаками.

Через несколько десятков секунд хвостовой стрелок снова открыл огонь, по фюзеляжу будто простучали огромным отбойным молотком. Металл загрохотал, над головой Лёхи разом появилась строчка здоровенных рваных дыр, внутрь ворвались холодный воздух и клочья обшивки.

Адъютанта швырнуло на пол — пуля распорола ему плечо. Почти одновременно Бойд резко согнулся и схватился за ногу.

Лёха подполз к маршалу.

Штанина выше колена быстро темнела.

— Повезло вам, сэр.

— У нас, Кокс, несколько разные представления о везении, — кривясь от боли, прошипел маршал.

— Двенадцать и семь. Если бы попала как следует, оторвало бы напрочь. В моём представлении это невероятное везение.

Пуля, прошив обшивку и внутренний набор, зацепила Бойда по касательной, разворотив мясо на ноге, но, похоже, не задев кость. Крови было много — но выглядело страшнее, чем оказалось.

— Держите здесь, сэр. Сильно.

Бойд прижал свёрнутый бинт к ране, пока Лёха мотал тугую повязку прямо поверх штанов.

С адъютантом пришлось повозиться дольше. Пуля прошила плечо навылет; Лёха затянул повязку, сунул ему под голову свёрнутую куртку и велел потерявшему сознание офицеру лежать тихо.

Пока Лёха возился с адъютантом, итальянцы зашли ещё раз. Самолёт содрогнулся, звук правого мотора оборвался, добавив нервного возбуждения.

Лёха снова прилип к иллюминатору. Вдоль борта «Веллингтона» тянулась почти пассажирская полоса окон, только вид из них теперь несколько портили рваные пробоины в обшивке. Правый винт застыл, за мотогондолой волочился густой чёрный дым. Открытого огня пока не было, но самолёт завалился на правое крыло и пошёл вниз с неприятной резвостью, будто торопился познакомиться с Сицилией поближе.

— Кокс! — окликнул Бойд.

Маршал сидел у борта, вытянув раненую ногу. Лицо заметно побледнело, но голос оставался вполне командирским.

— Видите вон тот мешок?

Лёха посмотрел на небольшой брезентовый мешок с пломбами.

— Его надо уничтожить. Сожгите его.

Лёха с сочувствием посмотрел на раненого. Болевой шок и всё такое.

— Прямо здесь? Тогда проще сразу подпалить баки. Чтобы не возиться по отдельности с самолётом.

— Там четверть миллиона фунтов казённых денег. Они не должны достаться противнику. Выбросьте за борт.

Кокс присвистнул.

— Выбросить четверть миллиона? Тогда уж и меня выкиньте вместе с ними.

Бойд несколько секунд молча смотрел на него.

— Кокс, а вы сможете прыгнуть с мешком?

— А в чём проблема, сэр? Смогу. Правда, государственные финансы мне раньше не доверяли.

— Тогда берите. Деньги вернёте британским властям. Не сможете — уничтожьте. Это приказ.

Лёха перевёл взгляд с маршала на мешок.

— Вот теперь приказ приобретает любопытный смысл, сэр.

Советская армия своеобразно заботилась о своих десантниках, заставляя их прыгать с различными тяжёлыми предметами. Лёха отыскал подходящую стропу метров пяти длиной, один конец надёжно закрепил на мешке, второй — на подвесной системе, после чего прижал британскую казну к груди.

Бойд наблюдал за ним с заметным сомнением.

— Кокс, вы уверены, что так и надо?

— Нет, сэр. Но если не сработает, будем надеяться, что парашют откроется от удара о землю.

«Веллингтон» снова тряхнуло. Крен увеличился, пол ощутимо ушёл вправо.

Лёха добрался до выхода и распахнул его.

Земля была уже не просто видна. Она быстро становилась излишне подробной.

Он ещё раз проверил крепление, прижал мешок к груди и подумал, что английский парашют сейчас просто обязан оказаться не хуже старого доброго Д-6.

— До встречи на Мальте, сэр!

Бойд поморщился от боли.

— Кокс, просто прыгайте!

И Лёха прыгнул.

За бортом Лёху мгновенно подхватило потоком, крутануло и на мгновение перед глазами просвистел огромный «Веллингтон». Затем мелькнули небо, земля и собственные ботинки. Земля была огромная и совершенно лишняя, а четверть миллиона фунтов вдруг стали удивительно тяжёлыми.

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три! — проорал Лёха и дёрнул кольцо.

Целое мгновение ничего не происходило.

Именно этого мгновения вполне хватило, чтобы Лёха успел разочароваться в этой дурацкой идее.

Потом над головой хлопнул купол, подвесная система с размаху дёрнула его за плечи, ноги взлетели выше головы, и падение превратилось в спуск.

Лёха отпустил руки, и мешок с британским государственным могуществом ухнул вниз, размотал стропу и повис метрах в пяти под ногами.

До земли оставалось совсем немного.

Мешок коснулся её первым, немного проехался по земле и немедленно нашёл единственное сооружение на ближайшем поле — низкую каменную изгородь. Перевалился через неё, зацепился, стропа натянулась и дёрнула Лёху вперёд.

— Ах ты ж…

Последние метры он преодолел уже не столько как парашютист, сколько как груз на другом конце верёвки. Земля ударила в ноги, Лёха кувыркнулся по траве, остановился на спине и некоторое время просто дышал.

Потом сел и огляделся.

«Веллингтон» же продержался в воздухе ещё несколько минут.

Правый винт стоял намертво, левый двигатель ревел за двоих, а Сицилия внизу становилась всё крупнее и требовательнее.

Второй пилот заорал, указывая правее по курсу.

— Поле! Вон!

Впереди между каменными оградами тянулся достаточно длинный кусок земли. Слово «аэродром» к нему не подходило совершенно, но выбирать было уже не из чего.

— Садимся! Всем приготовиться!

Бойд сидел у борта, обеими руками держась за сетчатую структуру каркаса самолёта.

«Веллингтон» перемахнул через каменную стену так низко, что, казалось, успел пересчитать на ней камни, плюхнулся на поле, подпрыгнул, снова приложился колёсами и понёсся вперёд, срезая траву и мелкий кустарник.

Поле оказалось достаточно длинным, и его почти хватило для посадки.

Когда скорость уже заметно упала, впереди возникла низкая каменная ограда.

— Держись!

Основные стойки с грохотом влетели в камни. Ограждение разлетелось, самолёт резко дёрнуло, одно колесо подломилось, и «Веллингтон», пропахав носом ещё несколько десятков метров, наконец замер.

Несколько секунд внутри стояла тишина.

— Все живы? — донеслось из кабины.

— Вроде как. — Бойд смотрел сквозь иллюминатор на развороченную стену. — Передайте владельцу поля мои извинения.

Экипаж выбрался наружу. Раненого адъютанта вытащили вдвоём. Бойду предложили помощь, но он отмахнулся и сам, скрипя зубами, спустился на землю.

Вдали уже показались люди с топорами.

— Крестьяне, сэр…

Бойд посмотрел на экипаж, потом на самолёт.

— Срочно сжечь все документы.

Всё секретное сгребли в кучу прямо в фюзеляже — британская военная тайна за несколько минут приобрела весьма удобный для уничтожения вид.

Бойд посмотрел на изрешечённый «Веллингтон».

— Думаю, ремонт итальянцы нам не оплатят.

Через минуту внутри вспыхнуло пламя.

Когда первые итальянские солдаты добрались до поля, английские лётчики стояли в стороне и курили, а «Веллингтон» горел весело и основательно. Где-то внутри начали хлопать патроны, и тут рванули кислородные баллоны.

Офицер подбежал к Бойду, начал громко кричать что-то на итальянском и размахивать руками.

Бойд ответил совершенно спокойно.

— Маршал авиации Оуэн Бойд. Идите в задницу со своими приказами.

Где-то в нескольких десятках километров отсюда лейтенант-коммандер Кокс в это самое время сидел посреди сицилийского поля рядом с четвертью миллиона фунтов и ещё не знал, что британская казна уже официально отправилась на дно Средиземного моря.

Лёха посидел ещё несколько секунд, прислушиваясь к собственному организму.

Организм докладывал, что, несмотря на старания всяких психованных лейтенантов да ещё и командеров, он жив и пока ещё приличной комплекции.

Болело решительно всё, но без явного предпочтения к какой-либо части тела, что после прыжка с парашютом следовало считать отличным результатом.

— Ну вот, прокатился на Мальту, — сообщил Лёха окружающей Сицилии. — С удобствами.

Сицилия вообще выглядела удивительно мирно. Конец ноября оказался здесь вполне зелёным. После осенних дождей молодая трава густо пробивалась между камнями, темнели свежевспаханные поля, по склонам тянулись серо-зелёные ряды олив. Виноградники уже почти лишились листьев и стояли аккуратными голыми шеренгами, словно их тоже построили по случаю войны. Межи были сложены из светлого камня, а кое-где над ними торчали мясистые лопухи кактусов.

Дальше поднимались невысокие холмы, зелёные снизу и сизые в утренней дымке наверху. За одним из них исчез «Веллингтон».

Лёха некоторое время смотрел туда.

Самолёта уже не было видно.

Зато далеко в стороне кружили две маленькие чёрные точки.

— Вот вы мне совершенно не нужны.

Итальянские истребители представляли собой вполне весомый довод против дальнейшего любования природой.

Большой светлый купол парашюта раскинулся по траве метров на двадцать и с воздуха наверняка выглядел как специально расстеленная простыня с надписью: «Английский лётчик находится здесь».

Рядом, за каменной оградой, покоился брезентовый мешок.

— Конечно. Деньги всегда падают удачнее.

Лёха, кряхтя, поднялся.

Первым делом он перебрался через ограду и осмотрел мешок. Пломбы целы. Брезент в одном месте ободран о камень, но не порван.

Теперь британский государственный бюджет лежал у его ног.

И весил, сволочь, совершенно реально.

Лёха огляделся ещё раз.

А в нескольких сотнях метров виднелось единственное сооружение. Низкие каменные стены, покатая черепичная крыша, никаких ставен, одна тёмная дверь. Сарай.

Лёха вздохнул и принялся собирать купол.

Парашют неожиданно оказался большим. Лёха скомкал его, обрезал стропы, связал нечто похожее на рюкзак и закинул за спину.

С деньгами дело было хуже.

Бежать с мешком и парашютом он теоретически мог. Но недалеко и небыстро.

Со стороны, вероятно, он напоминал крайне неудачливого торговца постельным бельём, ограбившего по дороге банк.

— Какая сука придумала десантироваться с деньгами?

Вопрос был несправедливым. Идею придумал он сам.

Сарай приближался мучительно медленно.

Теперь Лёха видел, что сложен он из грубого светлого камня. Черепица на крыше местами съехала, возле стены валялась какая-то сельскохозяйственная дрянь, назначение которой городской человек двадцатого и двадцать первого веков определить не смог бы даже под пыткой.

Лёха почти ввалился внутрь. Сарай встретил его запахом сена, земли и старого дерева. В полумраке обнаружились охапки сухой травы, деревянные ящики, несколько мешков, какие-то сельскохозяйственные инструменты и совершенно меланхоличный осёл.

Парашют отправился за груду сена. Лёха поставил рядом мешок и для начала провёл ревизию собственного состояния.

«Браунинг» был на месте. Лёха вынул магазин, проверил патронник и снова загнал его обратно. Второй магазин нашёлся в кармане комбинезона. Там же обнаружился складной нож — не бог весть какой арсенал, но для человека, недавно покинувшего падающий самолёт, уже неплохо.

На этом личное имущество практически закончилось.

Оставался мешок.

Лёха перерезал пломбу и развязал горловину.

Сверху лежали две аккуратные пачки огромных белых банкнот. Он вытащил одну и с минуту разглядывал её. Белая плотная бумага, чёрная печать, слева в овальной рамке — какая-то античная тётка с копьём и щитом, сверху размашистое Bank of England и цифры, которым глаз сначала отказывался верить.

Одна тысяча фунтов.

Оборот оказался практически пустым.

— Тысяча фунтов, — пробормотал Лёха, переворачивая лист. — И даже с двух сторон печатать пожадничали.

Он поднёс банкноту к свету, пробивавшемуся сквозь щель в черепице. В бумаге проступил водяной знак. Лёха проверил ещё несколько, затем пересчитал пачки.

Двести листов.

Двести тысяч фунтов.

Самое смешное, что выглядели они совершенно несерьёзно: две не особенно толстые пачки белой бумаги, которые можно было засунуть под рубашку и случайно забыть, что несёшь состояние.

Дальше начиналась мелочь.

Лёха вытащил следующую пачку и понял, почему мешок чуть не оторвал ему ноги при приземлении.

В мешке обнаружились банкноты по одному фунту, пятёрки, десятки и сотни — всё аккуратно перевязано и подписано. Лёха некоторое время перекладывал пачки, считая суммы, пока не понял главное: почти весь вес давала именно «мелочь».

Две тысячи фунтов бумажками по одному фунту выглядели куда внушительнее, чем двести тысяч крупными.

— А нельзя было всё тысячами? — укоризненно спросил Лёха отсутствующего маршала. — Хорошо хоть пенсами не отгрузили.

Он отсчитал себе пятьдесят фунтов — фунтами и пятёрками. Больше таскать в карманах не имело смысла: английские деньги сами по себе могли вызвать вопросы, а слишком большое их количество — ещё и желание задавать вопросы уже после того, как владельца стукнут по голове.

Остальное надо было прятать.

За сараем тянулась старая каменная межа, сложенная насухо из крупных светлых камней. Лёха прошёл вдоль неё, выбрал место напротив раздвоенной оливы и вытащил несколько камней. Внутри оказалась приличная пустота.

— Итальянская банковская система, — одобрил он. — Надёжно и без процентов.

Из парашютного купола Лёха вырезал несколько кусков шёлка, завернул в них пачки обмотал сверху стропами. Тысячные получились удивительно компактными, мелкие пришлось разделить на несколько свёртков.

Через несколько минут всё исчезло внутри стены.

Лёха вернул камни на место, сверху пристроил ещё пару мелких, отошёл и придирчиво осмотрел результат.

Обычная сицилийская ограда.

Сарай — справа. Дерево — слева. Чуть дальше — большой серый камень, похожий на гнилой зуб.

Лёха вернулся внутрь и как раз собирался заняться остатками парашюта, когда в дверном проёме возникла загорелая усатая морда.

Усы были роскошные, чёрные и настолько самостоятельные, что лицо под ними воспринималось скорее как необходимое приспособление для их ношения.

Несколько секунд они молча пялились друг на друга с одинаково ошарашенным видом. Осёл тоже решил поучаствовать в знакомстве и громко пёрнул.

— Бонджорно! Дуэ вино бьянко, пер фаворе! — выскочил из Лёхи почти весь туристический запас итальянского.

Правая рука при этом действовала значительно осмысленнее языка.

«Браунинг» смотрел точно между усами.

Обладатель усов медленно поднял руки.

Лёха приветливо улыбнулся.