Дорога заняла три дня. Три долгих, пыльных дня под палящим солнцем. Конвой двигался быстро, почти без остановок. Рауль держал темп жёстко, будто каждый лишний час на дороге лично оскорблял его. Агенты в красных плащах ехали молча, лишь изредка переглядываясь. Меня всё так же держали в «коробке» и ни разу не дали повода усомниться в своей бдительности. Ночью спали посменно, а меня привязывали к дереву. Меня даже кормили. Один раз в день, на вечернем привале, давали горсть сухарей. Не то чтобы этим можно было наесться, но и с голоду не сдохнешь.

На четвёртый день, когда солнце стояло ещё высоко, впереди показались стены Монтлиона.

Графский город лежал существенно южнее Конфлюана, на берегу реки Валери. Большой и шумный. Стены выше и толще, чем в Конфлюане, башни — массивнее. За стенами поднимался замок с тяжёлыми зубцами и тёмными крышами. А рядом, почти в самом сердце города, возвышался епископский собор Святого Валериана, одного из героев Войны Трёх Святых.

Шпиль собора уходил в небо не меньше чем на сто метров. Он был виден ещё за час езды. Куда бы ни поворачивала дорога, шпиль оставался перед глазами, словно заранее предупреждая, кому здесь принадлежит настоящая власть.

Шпиль казался странным. Не острым, как я ожидал, а плоским, будто кто-то срезал вершину огромным ножом. На самом верху на плоской площадке стояли на ножках белые круги Владыки, диаметром около двух метров каждый. Их было несколько. Они смотрели в разные стороны, но ориентация не совпадала со сторонами света. Венчал конструкцию круг, лежавший горизонтально. Белые, гладкие, они ловили солнечный свет и отбрасывали его вниз холодными бликами. Даже на расстоянии казалось, что круги вовсе не украшение, но истинное их назначение для меня оставалось неясным.

Мы въехали в город без досмотра, очереди и пошлины. Даже графские стражники не желали связываться с чёрно-красными. Конвой не замедлился ни на секунду: широкие улицы города, вымощенные камнем, позволяли ехать свободно, а толпа расступалась сама. Люди прижимались к стенам, утаскивали с дороги детей и поспешно отводили глаза. Даже торговцы на несколько мгновений замолкали, когда рядом проходили лошади агентов. Мы проехали мимо рынка, купеческих домов, графского замка и остановились прямо у ступеней собора Святого Валериана.

Нас уже встречала церковная стража. Два десятка человек выстроились у подножия лестницы плотным полукругом. Руки держали на рукоятях мечей, словно ожидали, что я прямо сейчас перебью конвой и штурмом возьму собор. Мне здесь определённо не рады. Ничего другого я и не ожидал. Всё-таки я копал под епископа, их начальника. Было бы очень странно, если бы меня встретили хлебом и солью. Хотя соль, судя по выражениям лиц, церковники бы мне предложили с радостью. В рану.

Мои предположения сразу же подтвердились делом. Я не сопротивлялся, но меня схватили и болезненно скрутили. В плече неприятно хрустнуло. Видимо, простого исполнения приказа страже было мало — хотелось вложить в работу личное отношение. Принесли тяжёлые кандалы из чёрного металла с массивными кольцами. Короткая цепь между ногами и длинная для рук. Заковали быстро, чувствовался опыт и сноровка в таких делах.

Я попробовал напряжение цепей и понял, что даже с активированным «Наследием Героя» металл мне не разорвать. Цепи делали специально для таких как я.

И только когда кандалы надёжно меня сковали, я увидел, как расслабились церквоники.

— В камеру его, — приказал старший инквизитор. — Пытать запрещено. Издеваться запрещено. Он всё ещё человек Ордена, и если хоть волос с него упадёт, пойдёте на костёр.

Рауль обвёл тяжёлым взглядом церковников. Те опускали глаза и кивали.

— Повторять я не стану, — напоследок кинул старший инквизитор и вместе с агентами ушёл куда-то вглубь собора.

Меня провели вниз, в подвалы. Похоже, это судьба: посетить все казематы Северной Марки. Нужно при случае узнать, сколько их ещё осталось.

Камера оказалась ещё теснее, чем в Конфлюане. Камень, сырость, одна узкая скамья, тяжёлая дверь без глазка. Свет не проникал совсем.

* * *

В камере я провёл почти неделю. Шесть дней, если быть точным.

Никто не приходил. Никто ничего не спрашивал. Два раза в сутки дверь открывалась ровно настолько, чтобы просунуть миску с какой-то серой бурдой и кружку воды. Бурда была безвкусной, но сытной. Морить голодом меня не собирались. От скуки я думал про не-бога, Владыку, революцию. И гильотину. Особенно про гильотину. В темноте вообще хорошо думалось о способах быстро и убедительно менять государственный строй. А ещё отжимался и приседал. Опять же, чтобы просто себя чем-то занять.

На седьмой день дверь отворилась настежь, и в проёме я увидел Рауля с двумя агентами.

— Отойдите, — коротко бросил Рауль.

Агенты переглянулись. Один хотел возразить, однако передумал, встретившись со старшим инквизитором взглядом. Рауль вошёл в камеру и плотно прикрыл дверь. Свет исчез, но после недели в темноте мне хватало даже тонкой полоски под дверью, чтобы различать его лицо.

Несколько секунд Рауль молчал, разглядывая меня. Потом произнёс совсем буднично:

— Надеюсь, за неделю ты здесь не спятил.

И слегка наклонился, понизив голос так, чтобы его было слышно только мне.

— Ты мне жизнь спас. Не бросил, хотя и мог. Я не привык оставаться должником в таких вопросах. Поэтому вот тебе мой совет: если приговор суда тебя не устроит — требуй суда Владыки поединком. Ты не аристократ, но и не церковник. Для тебя это допустимо.

Не дожидаясь ответа, Рауль распрямился, распахнул дверь и велел агентам:

— Ведите его на суд.

После чего старший инквизитор резко развернулся и быстро зашагал по коридору, оставив меня на попечение своих подчинённых. Я смотрел ему вслед и пытался понять, о чём именно он меня предупредил. О костре? О казни?

* * *

Меня вывели из камеры. Кандалы из чёрного металла коротко звякали на каждом шаге, цепь между ногами не давала делать широкий шаг. Мы поднялись из сырых подвалов, миновали несколько коридоров и тяжёлую дубовую дверь, за которой открылось довольно большое помещение. После тесной камеры зал показался почти бесконечным. Я невольно остановился на пороге, и один из агентов тут же подтолкнул меня между лопаток.

Зал был высоким, со сводчатым потолком и узкими окнами поверху. Свет падал косыми полосами, выхватывая пыль и делая воздух почти осязаемым. В дальнем конце возвышалась деревянная трибуна. На ней сидели трое. Лица скрывали грубые тряпичные маски — серые, без единой складки, с узкими прорезями для глаз.

Рядом с трибуной, чуть правее, стоял четвёртый человек. Без маски. В строгом чёрном кафтане с серебряной цепью через плечо. Он не сидел, не прятался за судей — стоял так, будто имел право говорить первым. Я сразу понял: это распорядитель. Только он мог находиться так близко к маскам и не скрывать лица.

Зал не пустовал. Здесь собрались не зрители, а свидетели того, как три власти будут назначать виновных, выдавать награды и вершить чужие судьбы.

В первом ряду находился мужчина в тяжёлых епископских облачениях. Фиолетовая мантия с золотой каймой, массивный Круг Владыки на груди, перстень с тёмным камнем на правой руке. Я никогда не видел Тибо де Бельмона, но сомнений в том, что передо мной он, не оставалось. Кто ещё мог сидеть здесь, в самом сердце собора Святого Валериана, с такой спокойной уверенностью хозяина? Церковники рядом с епископом держались с вежливой настороженностью.

Недалеко от его преосвященства — Арно. Босса ночной гильдии я узнал мгновенно. Он сидел почти вызывающе спокойно, словно собор, судьи и церковная стража были всего лишь очередными декорациями для деловой встречи. А чуть левее мафиози сидел молодой мужчина с удивительно похожим на Арно лицом. И тут сомнений не возникло. Жоффруа де Монфор.

Рядом с Жоффруа сидел Этьен. Настоятель даже не повернул ко мне голову и ни одним жестом не показал, что мы знакомы.

Чуть дальше, ближе к середине зала, — Селена де Сен-Валери. Когда я заметил её, все остальные лица на мгновение поблекли. Наши взгляды встретились, и через мгновение она узнала меня. Глаза расширились, взгляд пробежал по щетине на лице, грязной одежде и кандалах. С каждым новым признаком моего заключения её лицо становилось всё напряжённее. Девушка дёрнулась, но я покачал головой, заставляя её остаться на месте. Цепь тихо звякнула, когда я едва заметно поднял скованные руки: не подходи. Селена вытянулась, как струна, и я уже испугался, что она всё-таки бросится ко мне. Но дворянская выдержка взяла своё, и девушка подавила свой порыв.

Я обвёл взглядом зал, но Лиса не нашёл. Надеюсь, охотник на свободе, а не сидит где-то в тёмном подземелье или пыточной. Присутствовало ещё несколько незнакомых людей. Сбоку, за низким столиком у стены, сидел писарь.

Тишину нарушил распорядитель. Он сделал полшага вперёд и заговорил ровно, без спешки, так, чтобы слышал каждый:

— Меня зовут Оливье де Бовуар, и я распорядитель на этом закрытом заседании Суда Трёх. Аристократию представляет человек графа, — он коротко указал на крайнего слева, — от Церкви — представитель кардинала, от Ордена — старший инквизитор.

При каждом названии судья слегка склонял голову. Ровно настолько, чтобы подтвердить слова распорядителя, но не выдать ни возраста, ни характера, ни отношения к делу.

Я перевёл взгляд на правого из троих. Широкие плечи, привычная манера чуть подаваться вперёд, едва заметное напряжение в спине… Даже под тряпичной маской я узнал Рауля. Лицо спрятать можно. Телосложение и движения — нет.

— Напоминаю, что судьи находятся здесь анонимно, любая попытка узнать их имена карается смертной казнью.

Очередная фикция. Примерно такая же как и сам этот суд. Я снова посмотрел на Рауля. Если подобная попытка действительно каралась смертью, то мне уже можно выписывать приговор за излишнюю наблюдательность.

Распорядитель сделал короткую паузу, словно давая словам о смертной казни время осесть в головах присутствующих. Потом продолжил тем же ровным, чуть повышенным тоном:

— Суд Трёх уже ознакомился с материалами дела. Были допрошены необходимые свидетели. Вердикт вынесен и обжалованию не подлежит. Сначала будут оглашены решения суда, после чего представители трёх сторон смогут заявить требования и уточнения. Если они относятся к провозглашённым решениям.

«Необходимые свидетели» прозвучало особенно хорошо. Суд сам решил, кто необходим, сам выслушал этих людей и сам вынес решения. Удобная система. Почти без лишних участников.

Меня, к слову, так никто и не допросил. Видимо, судьям хватило моих рапортов и показаний свидетелей. Либо моя версия их не интересовала. Судя по кандалам, второе было наиболее вероятно.

Распорядитель повернулся и шагнул к среднему из троих судей — к тому, кто представлял Церковь. Маска не шелохнулась. Распорядитель протянул руку. Из-под серой накидки выскользнул плотный свиток. Оливье де Бовуар развернул его, пробежал глазами по строкам и зачитал громко, чётко, без единой запинки:

— В связи с тем, что истинный виновник хищения и применения эликсира (D+) был установлен, все обвинения в отношении рода Сен-Валери признаются недействительными. Все действия епископа в отношении этого рода, в том числе клеймение Селены де Сен-Валери, также аннулируются.

На несколько мгновений я перестал чувствовать тяжесть кандалов. Воздух сам вырвался из лёгких — только сейчас я понял, что задерживал дыхание с начала чтения. И позволил себе улыбнуться.

Ну что ж, Селена снова станет баронессой, её родители оправданы. Девушка повернула ко мне голову, в её глазах я различил слёзы, а губы прошептали беззвучное «спасибо». Я ободряюще улыбнулся в ответ. Пусть это будет подарком на нашу свадьбу.

— Прямых доказательств участия епископа Тибо де Бельмона в заговоре с целью похищения эликсира нет. Косвенные улики собраны с нарушением процедуры либо с использованием методов принуждения и доверия не вызывают, — меж тем продолжил распорядитель. — Тем не менее, поспешные действия епископа привели к тому, что члены семьи Сен-Валери были отправлены на костёр. Сие является вопиющей некомпетентностью. Епископ Тибо де Бельмон лишается сана и должности. Сам он будет пострижен в монахи и отправлен в монастырь замаливать грехи.

По рядам церковников прошёл едва заметный ропот и сразу угас. Никто не осмелился заговорить, но несколько человек поспешно отодвинулись от епископа, будто его падение могло оказаться заразным.

Тибо де Бельмон сидел неподвижно, пока речь шла об отсутствии доказательств и о недействительности обвинений против Сен-Валери. Первые слова он слушал с мало заметным удовлетворением. Подбородок даже приподнялся, словно суд только что официально подтвердил его невиновность.

Но когда распорядитель произнёс слова о лишении сана и постриге, епископ резко вздрогнул. Глаза расширились. Фиолетовая мантия качнулась на плечах. Он подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но губы лишь беззвучно сжались. Секунду Тибо смотрел на маски судей с выражением человека, которого только что ударили по лицу в собственном доме. Потом медленно опустился обратно на скамью. Рука с перстнем легла на колено и сжалась в кулак.

Распорядитель не торопился откладывать свиток. Он сделал вдох и продолжил чтение.

— За заслуги перед Святой Церковью, оказанную помощь Ордену Карающей Длани Владыки Эллиона и деятельное содействие в раскрытии заговора на освободившуюся кафедру епископа Монтлиона назначается Этьен де Монфор.

Тибо дёрнулся. Это назначение оказалось больнее потери кафедры и пострига. Лицо мгновенно перекосилось. Губы побелели, глаза сузились до узких щёлочек, полных чистой, неприкрытой ненависти, что даже на расстоянии она ощущалась физически. Взгляд уже бывшего епископа медленно, с усилием, переполз на Этьена. Настоятель сидел спокойно, ни единым мускулом не выдав торжества, но Тибо смотрел на него так, словно видел перед собой не человека, а личного врага, которого только что вознесли над его головой. Впрочем, именно так и было.

Распорядитель повернулся к крайнему слева судье — представителю графа. И зачитал второй свиток.

— Все доказательства указывают, что погибший барон Гильём де Монфор действовал исключительно по собственному усмотрению. Остальные члены его семьи встали на сторону правосудия и оказали посильную помощь в установлении истины. В связи с этим виновным в хищении и применении эликсира признаётся лишь барон Гильём де Монфор. Титул барона и все связанные с ним права и владения переходят к Жоффруа де Монфору.

Жоффруа слегка выпрямился. Лицо осталось спокойным, но уголки губ едва заметно дрогнули. Лицо Арно не изменилось, он только повернулся ко мне и кивнул головой.

Распорядитель шагнул к правому судье — к тому, под чьей маской скрывался Рауль. На этот раз я невольно напрягся. Церковь получила своего виновного и нового епископа. Граф — мёртвого Гильёма и нового барона. Теперь настала очередь Ордена кого-то сделать виноватым, а кого-то возвысить. К сожалению, кандидат на обе роли у них был только один. Я.

— Расследование по настоящему делу проводил временный агент Инквизиции Эллади Фир. Хотя расследование и установило истину, оно сопровождалось таким количеством вопиющих нарушений устава Ордена, прямых приказов вышестоящих братье и процессуальных норм, что Орден постановляет: Эллади Фир изгоняется из рядов Инквизиции. Все полномочия, привилегии и защита Ордена с него снимаются немедленно.

Слова прозвучали чётко, без малейшей паузы. Я услышал, как Селена резко втянула воздух. Её взгляд метнулся ко мне — полный тревоги и немого вопроса. Я лишь чуть качнул головой, давая понять, что всё в порядке. Хотя внутри всё сжалось. Изгнание. Без громких обвинений. И что самое главное — без костра. Почти идеально, как я и планировал. Хотя, положа руку на сердце, инквизиторского жетона было жалко. Хорошая была вещь. Открывала двери, закрывала рты и позволяла с серьёзным лицом совершать то, за что обычного человека повесили бы без суда. Но всё же это победа. Немного напрягало, что цепи с меня снимать не торопились. С другой стороны, и епископа стричь прямо в зале суда не стали.

Я уже думал, что суд окончен. Все цели достигнуты. Сен-Валери оправданы. Тибо лишён власти. Этьен получили обещанное. Я остался жив и почти свободен. Прекрасный итог сложной работы.

И в этот миг представитель графа медленно поднял руку. Движение спокойное, будничное. Из-под серого балахона выскользнул ещё один, более тонкий свиток. Распорядитель пробежал глазами по написанному, удивлённо поднял бровь, но быстро взяв себя в руки, зачитал:

— В связи с тем, что отменены все решения епископа относительно Селены де Сен-Валери, расторжение брака между Селеной де Сен-Валери и Жоффруа де Монфором также утратило силу. Граф настаивает на сохранении этого брака, дабы положить конец давним распрям и постоянной вражде между баронствами Сен-Валери и Монфор, и просит представителя Церкви подтвердить действительность сего союза.

Сначала я услышал только отдельные слова. «Расторжение». «Утратило силу». «Сохранение брака». Потом они сложились в смысл — и лучше бы не складывались.

Я застыл. Цепочка рассуждений оборвалась на полумысли. Ещё мгновение назад я представлял, как выхожу из собора победителем. Теперь перед глазами осталась только повисшая фраза. Бессмысленная и невозможная. «Брак Селены и Жоффруа». Моей Селены с Жоффруа? Это что ещё за судебный выверт?

Грудь сдавило так, что на мгновение стало трудно дышать. Цепь, сковывающая мои руки, натянулась. Я не сразу понял, что сжал кулаки и развёл запястья, словно собирался разорвать чёрный металл одной злостью. Я медленно перевёл взгляд на Селену. Медленно — потому что боялся увидеть на её лице подтверждение.

Она сидела прямо, но щёки побелели, губы задрожали. Взгляд метнулся ко мне — полный чистого, оглушённого недоумения. Потом к Жоффруа, потом снова ко мне. Это было не согласие. Даже не страх перед решением суда. Она просто не понимала, как несколько строк на бумаге могли одним движением вернуть её в брак, который она считала мёртвым. Селена слегка качнулась вперёд, будто хотела встать, но осталась на месте, только плечи дрогнули.

Представитель Церкви задумался на несколько секунд, потом достал чистый листок бумаги и начал на нём что-то записывать. В полной тишине скрип пера стал невыносимо громким. Одна строка. Вторая. Третья. Каждое движение руки превращало графское требование в церковное решение. Писал церковник довольно долго, после чего протянул документ распорядителю.

Оливье де Бовуар принял лист и опустил на него взгляд. На его лице появилось выражение, которое он не сумел скрыть. И мне оно совершенно не понравилось.