Повозка ехала по ухабистой дороге. тряслась, и каждый толчок неприятно отдавал во всём теле. Рауль, лежавший рядом, дышал ровно, но пока не приходил в себя. Надзиратель напротив сидел молча, рука лежала на рукояти меча. Агент, ехавший на козлах, время от времени поглядывал назад, проверяя, не пытаюсь ли я что-нибудь вытворить.

Голод пришёл внезапно. Ещё мгновение назад его не было вовсе — и вдруг он заполнил собой всё. Он ощущался не как лёгкое урчание в животе, а как настоящая пустота, будто кто-то вычерпал из меня всё до дна. Слюна стала вязкой, во рту пересохло, а мысли начали липнуть одна к другой.

— Эй, — позвал я надзирателя. — Есть что-нибудь поесть? Хлеб, сухарь… хоть что.

Тот даже не моргнул.

— Не положено.

— Я серьёзно. Жрать хочу.

— Приказ командира. Никакой еды до особого распоряжения.

Надзиратель произнёс это ровно, без злорадства. Так сообщают о погоде или о времени отправления: о чём-то решённом заранее и не подлежащем обсуждению.

Через несколько минут стало хуже. Голод уже не просто мучил — он давил. Я привычно заглянул в «статус». «Время охотника (E) (⅗)» и «Наследие Героя (E) (5/5)» восстанавливались медленнее обычного. Несмотря на прошедшие минуты, в графе «оставшееся время до восстановления» числилось «2 часа». Я несколько секунд смотрел на цифру, ожидая, что она уменьшится. Вместо этого время дрогнуло и прибавило ещё несколько минут.

Я и раньше замечал после «Времени охотника» лёгкое чувство голода. Ничего серьёзного: достаточно сжевать сухарь, и всё проходило. Сейчас же это было совсем другое. Голод рос вместе с откатом, а откат, в свою очередь, замедлялся сильнее. Способности восстановились примерно до трети и замерли. Использовать их в таком виде Система не позволяла.

Я прикрыл глаза. Конвоиры, скорее всего, прекрасно знают механизм и специально морят голодом. Боятся. Не хотят, чтобы мои способности восстановились. Логично. Для них я теперь не временный агент и брат по Ордену, а опасный арестант с частично известными возможностями. И эти возможности их явно напугали.

А ещё я подумал о письмах, что остались у Селены и Лиса. Мысль о них всплыла неожиданно, но сразу вытеснила голод. Ситуация кардинально поменялась, и передавать письма в Орден стало глупостью. Нужно предупредить друзей, что всё отменяется. И сделать это необходимо в течение следующих двенадцати дней, иначе они, не получив от меня весточки, станут действовать по намеченному плану. Двенадцать дней. Срок казался большим, но я ощущал, как он сокращается с каждым ударом колеса, с каждым новым ухабом.

Дорога тянулась долго. Солнце село, потом погасли последние отблески. Стало темно, на небе появилось Око Владыки. И только далеко за полночь впереди забрезжили огни Конфлюана.

Стража заметила нас издалека. Факелы на стенах зашевелились, кто-то крикнул, и тяжёлые ворота начали открываться до того, как отряд подъехал к ним вплотную. Никто не спросил ни жетонов, ни документов. Красные плащи проводили долгими взглядами, и только.

Я тихо хмыкнул. С правильной формой и нужным знаком на ней даже предъявлять жетон не требуется. Все и так боятся. Все и так стремятся угодить.

Конвой въехал в город и направился прямо к часовне.

У ворот уже ждали. Святой отец Амбросий стоял на ступенях, сложив руки на животе, и улыбался так ласково, будто встречал не инквизиторов, а дорогих родственников после долгой дороги. Свет от факелов ложился на его круглое лицо мягкими пятнами, и морщины у глаз казались добрыми.

Заместитель инквизитора спрыгнул первым. Не дожидаясь остальных, начал отдавать распоряжения.

— Агентов разместить. Старшего немедленно осмотреть. Лошадей подготовить к выезду на рассвете, — сухим голосом произёс он. — А этого арестанта в темницу. Никого к нему не пускать, не разговаривать с ним. Еды не давать.

Уже понимая тщетность попытки, я всё же открыл рот.

— Мне нужно отправить письмо.

— Ещё раз заговоришь, дальше поедешь с кляпом, — зло бросил заместитель, даже не обернувшись. Ну хоть не ударил, и то уже неплохо.

Амбросий склонился в низком, почтительнейшем поклоне. Голова ушла вниз так глубоко, что я увидел затылок и редкие седые волосы. Поклон выглядел настолько старательным, что невольно начинал казаться насмешкой.

— Всё будет исполнено в точности, как повелевают братья из Ордена, — пропел он. — Часовня де Монфоров в Конфлюане всегда к услугам Инквизиции.

Заместитель смотрел на святого отца тяжёлым взглядом со смесью презрения и брезгливого отвращения, словно перед ним не служитель Церкви, а конское дерьмо на сапоге.

Амбросий кликнул церковников. Послушники споро принялись за работу: отвели лошадей в конюшню, проводили агентов в кельи. Нашлась работа и для церковной стражи. Двое дюжих молодчиков вытащили меня из повозки и, подхватив под руки, повели вниз по каменной лестнице. Запах сырости и железа ударил в нос, а вместе с ним накатили и воспоминания. Как я уже спускался по этой лестнице в пыточную в сопровождении визитария Конрада.

В этот раз путь оказался короче и закончился в маленькой камере без окна с одной деревянной скамьёй и тяжёлой дверью, которая захлопнулась с гулким звуком, отсекая меня от внешнего мира и света факелов в коридоре. Полная темнота. Я сел на скамью, вытянул руку и почти сразу коснулся холодного камня противоположной стены. Камера была настолько тесной, что даже для одиночества в ней оставалось удивительно мало места.

Голод не отпускал. Он сидел внутри тяжёлым комком и не давал думать ни о чём другом. Даже воспоминания о пыточной быстро поблёкли перед ним. Я пытался закрыть глаза, но каждый раз, когда начинало казаться, что вот-вот провалишься в сон, желудок сжимался судорогой, и я снова оказывался в темноте, слушая собственное дыхание.

Время тянулось. Или не тянулось — я уже не различал. Остались только приступы боли в животе, короткие провалы в забытьё и неподвижная тьма камеры.

Под утро в коридоре зазвучали шаги. Мягкие, осторожные. Они приближались медленно, останавливаясь после каждого второго или третьего шага, будто незваный посетитель прислушивался, не проснулся ли кто-нибудь ещё. Ключ тихо звякнул в замке. Дверь открылась.

Полоска света разрезала темноту. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, несколько мгновений видел лишь расплывчатый силуэт.

На пороге камеры стоял Амбросий. С подносом в руках. На нём лежали хлеб, кусок сыра, вяленое мясо, стояла глиняная кружка и тлела тонкая свеча. Самая обычная еда выглядела роскошнее праздничного пира. На корке хлеба виднелась трещина, сыр поблёскивал на срезе, а на кружке темнела капля воды. Я замечал каждую мелочь. Запах еды ударил так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Желудок свело, рот мгновенно наполнился слюной, и мне пришлось вцепиться пальцами в край скамьи, чтобы не рвануть вперёд.

Святой отец вошёл, поставил поднос на пол передо мной, плотно закрыл дверь и сделал короткий, приглашающий жест.

— Не всех избирает Владыка, — сказал он тихо. — Но это не делает нас вторым сортом. Это значит лишь одно: мы служим только себе.

Амбросий произнёс фразу размеренно, с едва заметными паузами, как заранее выученный пароль.

Уверен, слова Амбросия полны скрытого смысла. Но философия и пароли «Круга Неизбранных» меня сейчас интересовали мало. Я с трудом подавил желание наброситься на еду, хватать её и заглатывать целыми кусками. Внутренние ощущения были такими, словно я неделю голодал. Так что с едой надо аккуратнее, если я не хочу получить заворот кишок. Есть я начал медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок.

Амбросий не торопил. Он стоял у двери и наблюдал молча, его взгляд не выражал ни жалости, ни отвращения. Скорее удовлетворение человека, который вовремя сделал нужный ход.

Только через полчаса, уничтожив всё принесённое, я поднял слегка осоловевший взгляд на Амбросия.

— Ты хотел написать письмо? — спросил святой отец и протянул мне несколько листов бумаги и писчие принадлежности. — Я отправлю твоё послание сразу, как только орденские покинут Конфлюан.

Способность думать медленно ко мне возвращалась. Вместе с ней вернулась и осторожность. Тайный визит, бесплатная еда, бумага. Слишком много для внезапного приступа милосердия. Я посмотрел в глаза Амбросию и спросил:

— Почему ты помогаешь мне?

— А разве добрый самаритянин не должен протянуть руку помощи достойному человеку в трудную минуту? — с лукавой улыбкой произнёс святой отец. Он развёл руками, изображая добродушное недоумение, однако глаза оставались серьёзными. — За мою помощь ты ничего не должен. Единственное, чего я хочу, так это чтобы ты знал: «Круг Неизбранных» окажет тебе поддержку в меру своих скромных сил.

«Скромных» он произнёс особенно мягко. Так обычно говорят люди, чьи возможности значительно превосходят то, что они готовы показать.

Влезать в интриги между Владыкой и его паствой мне не хотелось. С другой стороны, я уже в них по уши. Можно было сколько угодно делать вид, что чужая война меня не касается, но её стороны почему-то упорно считали иначе. Чем закончится эта история с моим арестом, тоже совершенно не ясно. Так что поддержка серьёзной, пусть и тайной, организации мне может понадобиться.

— Спасибо, я запомню. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

Амбросий на некоторое время замялся, потом, воровато осмотревшись по сторонам, словно хотел убедиться, что в запертой тесной камере не появился никто лишний, придвинулся ко мне. Улыбка исчезла, отчего круглое лицо сразу стало старше.

— Последний король Аверона и президент Первой Республики, Иллард Ферон, был посланником бога, — прошептал на ухо святой отец настолько тихо, что отдельные слова едва различались. — Он почти смог избавиться от влияния Владыки. Почти заставил Бога отойти от дел земных.

Слово «почти» прозвучало дважды, и во второй раз в нём было больше горечи, чем надежды.

— Я не король, — только и смог я пробормотать, несколько ошарашенный услышанным. Из всех возможных причин тайной помощи эта была едва ли не самой безумной.

— Ты пока не король, — так же тихо ответил Амбросий. Он сказал это без тени улыбки, словно обсуждал не невероятную возможность, а неизбежный этап моего будущего. — Но ты можешь стать знаменем новой Революции. Многие готовы поверить в то, что ты — реинкарнация Его Величества Илларда Ферона, и объединиться вокруг тебя.

Знаменем. Не человеком, не союзником. Знаменем. Предметом, который удобно поднять над головами толпы и не менее удобно выбросить, когда он изорвётся.

— Вряд ли умные и облечённые властью люди столь легковерны, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. Когда не знаешь, что делать, используй сарказм. Обычно работает безотказно. Но, как выяснилось, не в этот раз.

— Достоверно известно, что Его Величество обладал ментальной стойкостью, и Владыка так и не смог склонить его на свою сторону, — Амбросий будто не услышал насмешки. Или услышал, но решил не тратить на неё время. — «Круг» разобщён, и нам нужен лидер. Человек, который не станет послушной марионеткой Бога.

Я улыбнулся. Получилось не слишком убедительно.

— И что, вот так прямо посадите меня на трон? Уверен, у вас есть более достойные кандидаты, — ответил я легко, прекрасно понимая, что тот же Этьен своего не упустит.

Стоит появиться свободному трону, как вокруг него немедленно образовалась бы очередь из людей с безупречными родословными, древними гербами и заранее приготовленными речами о благе народа.

— Нет, не посадим. Но можем оказать посильную помощь, чтобы ты сам взобрался, — Амбросий слегка наклонил голову, словно хотел рассмотреть мою реакцию под другим углом. — Ты должен доказать, что достоин называться реинкарнацией того, кто принёс Свободу.

Слово «Свобода» он произнёс с заглавной буквы, это было слышно даже в шёпоте. Голос Амбросия чуть дрожал. В нём не было пафоса или фанатизма. Только надежда, что когда-нибудь можно будет думать спокойно. Перестать бояться, что тебя по прихоти превратят в зомби, перекроят твою личность по своему усмотрению.

Именно эта простая, почти бытовая надежда делала слова святого отца опаснее любых революционных лозунгов. Он не мечтал о славе и не обещал всемирного счастья. Он хотел однажды проснуться и знать, что мысли в его голове принадлежат только ему.

— А если я не хочу?

Мессия. Революция. Гильотина. Всё это выстроилось в короткую, но вполне понятную цепочку. Сначала толпа несёт тебя на руках, потом требует чудес, а в конце выясняет, что твоя голова тоже неплохо смотрится в корзине отдельно от тела. Нет, новым Робеспьером я определённо становиться не хотел. Амбросий лишь пожал плечами. Будто мой отказ ничего принципиально не менял.

— Заставить тебя я не могу. Но и Владыка от тебя не отстанет. Ты ведь Его посланник, — святой отец отодвинулся, и я понял, что сеанс откровений закончен. Добродушная улыбка снова вернулась на лицо Амбросия, точно маска, которую он ненадолго позволил себе снять. — Пиши письмо, времени почти не осталось.

За дверью что-то едва слышно скрипнуло. Амбросий замер, прислушался и взглядом указал на бумагу.

— Будет два письма, одинаковые по содержанию, но для разных адресатов, — пояснил я Амбросию и взялся за перо.

Пальцы всё ещё слегка дрожали. То ли от пережитого голода, то ли от разговора о королях и революциях. Перо царапнуло бумагу, оставив первую неровную линию.

Послание оказалось коротким: «Задание, полученное тобой в „Седом Вороне“ отменяется». Одно Селене в Конфлюан. Второе Лису в Монтлион. Чтобы друзья не наделали глупостей, писать о своём аресте я не стал.

Я переписал фразу дважды, стараясь, чтобы почерк выглядел привычно и не вызвал подозрений. Никаких объяснений. Никаких намёков, которые могли бы подтолкнуть к спасательной операции. Пусть лучше решат, что всё идет по плану и страховка не понадобилась, чем узнают правду и полезут вслед за мной в пасть Инквизиции.

— Если в Монтлионе понадобится помощь, обратись к святому отцу Марко в епископском соборе. Я передам ему весточку о том, кто ты, — с этими словами Амбросий забрал оба письма, поднос и исчез за дверью так же неприметно, как появился.

Ключ тихо щёлкнул. Камера снова погрузилась в полную тьму. Голод отступил, и я лёг на скамью. Сон пришёл мгновенно, даже раньше, чем я полностью успел закрыть глаза.

* * *

Разбудили меня грубо. Дверь распахнулась, в лицо ударил свет факела. По ощущениям прошло не больше пары часов. Я сел, и тело отозвалось легко. «Ускоренный отдых (F) (5/5)» отработал каждую вложенную в него единицу ОР. Способности тоже полностью восстановились.

Меня вывели наверх. На дворе уже занимался рассвет. Лошади осёдланы, агенты в красных плащах готовы к дороге. Рауль тоже находился здесь. Бледный, с тёмными кругами под глазами, но на ногах стоял твёрдо. Он поймал мой взгляд, смерил с головы до ног и коротко бросил:

— Спасибо.

Формально инквизитор высказал благодарность за то, что я спас его. Что не позволил твари добить. Но говорил он без тепла, только голая констатация факта. Старший инквизитор шагнул ближе и так же сухо спросил:

— Эллади. У меня будут с тобой проблемы?

Я пожал плечами.

— Если бы я хотел создавать проблемы, стоило этим озаботиться, пока вы были в отключке.

Рауль хмыкнул. Почти улыбнулся. Потом обернулся к одному из агентов.

— Развяжите Эллади. Он всё ещё под арестом, но поедет верхом и добровольно, — и снова повернувшись ко мне, внимательно смотря в глаза, спросил: — Так ведь, Эллади?

Я кивнул. Верёвки сняли. Возникла мысль, что несмотря на всю сухость, старший инквизитор не такой уж и говнюк. Но когда я увидел, что повозку оставляют в часовне и дальше все передвигаются верхом, то понял, что в оценке Рауля сильно ошибся. Без телеги конвой доберётся до Монтлиона гораздо быстрее. Так что взять с меня слово и посадить на лошадь — это не жест доброй воли, а одна сплошная выгода для инквизитора. И, что особенно неприятно, выгода умная. На которую трудно обидеться, и которую легко воспринять как услугу.

Я сел в седло. Четверо агентов сразу сомкнули вокруг меня «коробку» — двое спереди, двое сзади. Рауль выехал вперёд и дал знак.

Отряд тронулся. Каменные стены Конфлюана остались позади. Дорога на Монтлион лежала впереди — длинная, пыльная и совершенно предсказуемая.