На следующее утро первым делом я зашёл на почту и отправил Селене и Лису одно короткое сообщение: «Договорились». Этого будет достаточно, чтобы друг и невеста знали, что со мной всё в порядке. И что всё идёт по плану.

Зелье исцеления продолжало работать, и неприятные последствия боя с Гильёмом и извлечения артефакта почти прошли. Так что передвигался по храму я бодро. Сразу после почты я зашёл к Савару. Но святой отец поспешил меня огорчить.

— Модификация «Живучесть (E)» у Гильёма после извлечения ядра перестала работать, и открылось кровотечение из раны в ноге. Швы там разошлись, и мне пришлось срочно вмешаться и даже дать «Зелье исцеления (E)», чтобы барон не умер.

— Допрашивать нельзя?

— Можно. За ночь, благодаря зелью, состояние улучшилось. Но без пыток.

Савар произнёс это с непререкаемой уверенностью авторитетного врача, но я ощутил за словами недосказанность. Он говорил не как человек, запрещающий опасный метод, а как человек, заранее закрывающий лишнюю дверь. Словно применять средства принуждения к барону теперь нельзя в принципе.

— Давайте начнём с разговора, — легко согласился я. — Святой отец, вы отдадите все необходимые распоряжения?

— Да, агент. Приходите в подземелье через полчаса.

Я кивнул, вышел во двор храма и оставшееся время провёл возле фонтана, слушая ровный плеск воды и разглядывая, как солнечные блики дрожат на камне. Затем спустился в допросную.

В помещении стоял добротный стол и несколько стульев. На одном из них сидел барон, закованный в кандалы. Повреждённая рука привязана к груди, здоровая зафиксирована кандалами, цепь которых соединяла запястье и шею. На других стульях разместились Мартин и двое свидетелей. Последним, сразу после меня, зашёл Савар и сел рядом с бароном.

— Приказ Ордена требует, чтобы барон остался в живых и был доставлен в пыточную Инквизиции. Поэтому я буду наблюдать за состоянием Гильёма де Монфора. И допрос будет остановлен при любой опасности для его здоровья. Внесите это в протокол, — официально произнёс Савар.

Заскрипело перо, и Мартин старательно всё записал.

— Гильём, сейчас тебя на дыбу, конечно, нельзя, — начал я говорить. — Но через неделю зелье исцеления тебя вылечит. Ты уверен, что хочешь там оказаться?

Барон поднял на меня глаза, пылающие ненавистью. Но вместе с ней там проглядывалась и обречённость. Нет, боялся он не пыток. А того, что выхода нет. Передо мной сидел человек, который ещё вчера мог приказывать, угрожать и покупать чужую верность, а теперь обнаружил, что и его самого давно уже поставили на доску как фигуру.

— Я всё расскажу. И начну с запрещёнки.

Говорил барон тихо, но его глаза полыхали гневом. Похоже, тонуть в одиночку он не собирался и напоследок решил отомстить всем, до кого мог дотянуться. На мгновение в нём снова появился прежний Гильём де Монфор — злой, упрямый, готовый кусать даже руку, которая уже держит его за горло.

— Три года назад, когда мой младший брат Этьен стал настоятелем… — начал барон, но внезапно прервался.

Гильём дёрнулся всем телом. Цепи звякнули. Рот его сомкнулся, будто невидимая рука сжала челюсти. Глаза расширились от ярости и одновременно от бессилия. Он попытался снова открыть рот — и снова дёрнулся, на этот раз сильнее. Вены на висках вздулись, пальцы судорожно скребнули по краю стула, но из горла не вырвалось ни слова — только хриплый, задавленный выдох. А потом барон резко расслабился, и, как ни в чём не бывало, продолжил. Как кукла, у которой дернули нужную нить.

— Славное было времечко. Полное надежд. Но шли месяцы, и положение де Монфоров не укреплялось. И когда примерно год назад со мной связался один человек, я понял, что это возможность…

Барон говорил явно не то, что планировал сказать в самом начале. Гнев исчезли из его глаз. Так же, как и обречённость. Там осталась только пустота механизма, исполняющего приказ.

Я понял, что вчера Савар не ограничился одним извлечением ядра. Когда святой отец всех нас выгнал из операционной, он не только заштопал барона, но и вживил ему «Шип подчинения (F)». И теперь Гильём находится под ментальным контролем Савара, говоря то, что тому нужно.

— Конечно, незнакомцу, представившемуся как «покровитель», на слово я не поверил. Но кроме слов он прислал ядра с очень редкими модификациями, 3000 ОР и официальную церковную бумагу с передачей прав владения всем этим богатством мне.

— Документ сохранился? — спросил я, не отрывая взгляда от барона.

— Нет. Сразу после внесения в церковный реестр документ я уничтожил. Так требовалось в письме.

Я повернул голову к Мартину. Писарь поднял глаза от бумаги, уже понимая, к чему я веду.

— По церковным записям можно понять, от кого пришли ценности?

— Только если дар не был анонимным, — ответил писарь.

Я пометил в блокноте, что нужно проверить записи, но сделать это планировал скорее для проформы. Раз есть лазейка, уверен, «покровитель» ей воспользовался. Люди такого уровня не оставляют следов там, где их может найти обычный писарь с хорошей памятью и доступом к реестру.

— В письме требовалось, чтобы мои люди напали на некий караван на землях Сен-Валери. Мне передали маршрут и время следования каравана. Отдельно указывалось, что ящики с добычей на месте вскрывать нельзя. Нужно их в тайне доставить в надёжное место и уже там, в одиночестве, ознакомиться с содержимым.

— И ты согласился? А если это попытка тебя подставить?

Барон улыбнулся. Улыбка вышла мёртвая: губы растянулись, а глаза так и остались пустыми.

— Человек, который платит вперёд такие деньги, может добраться до меня гораздо более простым способом. Всего за треть суммы нанять убийцу, например, — сказано это было с деловитостью человека, который уже не раз прикидывал цену чужой жизни. — Сомнения у меня возникли, конечно, но полностью развеялись, когда я увидел, что весь «караван» состоит из десятка непонятных людей без гербов.

— Подумал, что наёмники?

— Да. Люди Церкви или аристократа обязательно носили бы отличительный знак. А раз его нет, значит, наёмники на службе какого-то купца. Я со своими людьми напал и сделал всё, как велели в письме. И только когда я открыл ящики, понял, во что вляпался.

— Что находилось в ящике?

— Эликсир «Великого исцеления (D+)», — произнесённое вслух название будто сделало воздух в комнате тяжелее. — Зелья и печати Ордена, запрещённые к распространению. И всякая церковная алхимия. Вскоре пришло ещё одно послание, в котором намекалось, что лучше делать то, что мне скажут, и тогда я получу желаемое. А если взбрыкну, то в Инквизицию уйдёт донос.

Вот она, настоящая удавка: не верёвка на шее, а бумага, которую можно отправить в нужный кабинет.

— И что велели?

— Часть захваченных предметов передать курьеру, который принёс послание. Список мне дали точный, словно знали содержимое тех ящиков.

— Как выглядел курьер?

— Не знаю. Он был в маске, скрывающей лицо, — барон немного помолчал. — А потом пришло ещё одно письмо. В нём говорилось, что новый епископ Тибо де Бельмон — человек надёжный, и с ним можно работать. Сразу после этого новый епископ связался со мной и спросил, не хочу ли я помочь в штурме замка Сен-Валери и получить в награду часть их земель. Я согласился.

— Когда это произошло?

— До обыска и обнаружения запрещённых предметов в сокровищнице Сен-Валери.

Главное барон рассказал. Дальше пошли малозначащие детали и уточнения. Не дожидаясь конца очередного объяснения, я связался через «Амулет ментальной связи (F)» с Этьеном.

— Думаешь, этот «покровитель» один из Избранных?

— Я уверен в этом. Они хотели показать, что бывает с теми, кто отказывается от благословения Владыки. И при этом сделать это так, чтобы выглядело всё как обычные интриги. Без участия Владыки.

Чистая схема: чужие руки, чужая кровь и ни одной прямой нити наверх.

— Ясно.

Допрос закончился, протокол составили и подписали. Дело завершилось. Остался только суд. Я пошёл на почту и написал письмо Селене: «Передай человеку, для которого у тебя послание, „готово“». Теперь оставалось только ждать действий со стороны Ордена.

* * *

Ждать пришлось неделю.

За это время барон, судя по докладам Савара, полностью оправился от ранений и последствий операции. Самостоятельно ходил по камере, кидал злобные взгляды, иногда грозил местью и карами. Кандалы на него надели обычные, укрепив их на повреждённом предплечье кожаной подкладкой. Слова игнорировали. После того, что я видел в допросной, угрозы Гильёма звучали почти успокаивающе: значит, хотя бы ненависть у него осталась своя.

Я провёл эти дни ровно и без лишней суеты: ждал пока зелье исцеления доделает свою работу. И только в последние дни, когда эффект зелья закончился, немного тренировался во дворе у Доминика. Потягать бездуховное железо было приятно. Металл не лгал и не строил интриг. Он просто был тяжёлым.

Каждый день я отправлял письма Селене и Лису, сообщая, что все в порядке.

Этьен несколько раз выходил ко мне, коротко кивал и исчезал обратно в своих покоях. Каждый такой обмен кивками становился молчаливым подтверждением: мы оба помним, о чём договорились.

* * *

На седьмой день после полудня с северной дороги показался конвой. Сначала над дорогой поднялась тонкая полоса пыли, затем в ней блеснул металл. Пыль и сталь — два самых честных предвестника власти. Первая сообщает, что кто-то едет. Вторая — что спорить поздно.

Одиннадцать всадников в красных плащах с чёрным Кругом Владыки на груди. Красные плащи двигались в такт шагу лошадей, и чёрные круги на одежде казались неподвижными провалами. Униформу Инквизиции я видел впервые. И, надо признать, выглядела она не торжественно, а предупреждающе. Хорошая форма не должна украшать человека. Она должна заранее объяснять окружающим, как мало у них прав.

В центре конвоя — крытая повозка, правда почему-то без решёток. Наверное, не хотели афишировать перевозку барона.

А впереди на тяжёлом гнедом коне ехал человек в полном доспехе. Шлем снят, лицо сухое, костистое, глаза светлые и абсолютно спокойные. Но самое примечательное — это нашивки старшего инквизитора. По званию он превосходил Ирвина. Слишком важная птица, чтобы командовать десятком обычных агентов. А именно из агентов и состояло его окружение.

Конвой остановился у ворот храма. Я поспешил к орденским, всё-таки они здесь из-за меня, и стоит проявить немного вежливости по отношению к старшему инквизитору.

У ворот я встретил настоятеля. Этьен тоже решил лично засвидетельствовать своё почтение высоким гостям. Мы сделали шаг вперёд и остановились перед процессией. Старший инквизитор остался в седле и даже не повернул голову в мою сторону, будто меня здесь не существовало.

— Настоятель Этьен, — произнёс он ровным, чуть хрипловатым голосом. Говорил инквизитор негромко, но легко перекрывал шорох плащей и перестук копыт. — Орден благодарит вас за содействие.

— Старший инквизитор Рауль де Верне, — ответил Этьен с почтительной сдержанностью. — Коллегиальный храм Владыки Элиона в Монфоре всегда готов помочь своим братьям по вере.

— Не часто встретишь среди церковников такое рвение. Я рад, что вы один из тех, кто думает о Владыке больше, чем о своих карманах.

Комплимент прозвучал как оскорбление для всех отсутствующих и предупреждение для присутствующих. Умение хвалить так, чтобы складывалось ощущение, что ты на допросе, видимо, входило в подготовку старших инквизиторов.

Рауль достал свой жетон и отобразил символ Инквизиции. Он поднял жетон так, чтобы стража у ворот хорошо его видела. Этьен показал свой жетон с церковным символом, демонстрируя его уже людям Ордена. На этом приветственная часть закончилась, и ворота храма распахнулись. Конвой въехал внутрь размеренным шагом.

Уже во дворе Рауль спешился. Тяжёлые сабатоны ударили о камень, звук прокатился по двору и заставил ближайших служек невольно обернуться. А сам инквизитор повернулся ко мне. Взгляд светлых глаз был абсолютно спокойным и при этом не оставлял никаких иллюзий.

— Агент Эллади Фир, — произнёс Рауль де Верне ровным голосом. — Приказом Ордена дело о пропавшем эликсире «Великого исцеления (D+)» переходит под моё непосредственное ведение. Вы временно отстранены от должности до решения дисциплинарной комиссии и должны проследовать с нами в Монтлион.

Я на мгновение замер. Так же как и Этьен.

— Я арестован? — спросил я спустя секунду.

— Нет, — старший инквизитор не столько отвечал, сколько рубил словами, пресекая любые попытки дальнейших расспросов. — Дай жетон, агент.

Несмотря на весь грозный вид Рауля я едва не потребовал объяснений. Но вовремя понял: спор во дворе храма даст старшему инквизитору именно то, чего он ждёт. Повод превратить отстранение в арест. Уверен, не просто так Рауль проводит процедуру публично, при свидетелях и говорит достаточно громко, чтобы его точно услышали даже стоящие на самом краю двора.

Побег выглядел ещё хуже: одним движением я сам подпишу все будущие обвинения. Причём виновным сделают не только меня, но и Селену с Лисом. Про нападение на старшего инквизитора, даже если забыть, что шансы на мою победу мизерные, и говорить нечего.

Нет, нужно действовать по процедуре. Меня не арестовали, а только отстранили. Оружие забрать никто не пытается, мой полуторник всё так же за спиной. И рассматривать мои действия будет дисциплинарная комиссия, а не трибунал.

Несмотря на всю разумность доводов, всё же я помедлил несколько долгих секунд. Символ Инквизиции на жетоне давал право входить в закрытые двери, задавать неудобные вопросы и оставаться при этом не наглецом, а представителем власти. А сейчас у меня это право забирали посреди храмового двора. Отдавать не хотелось до дрожи.

Но я пересилил себя и протянул жетон Раулю. Тот снял латную перчатку и коснулся артефакта буквально на мгновение и сразу же отвернулся к настоятелю.

— Мы забираем барона и все документы по делу, включая оригиналы и все копии. Будьте добры, настоятель, поторопитесь.

Полное изъятие документов? Похоже на то, что дело хотят засекретить. Или вообще сделать вид, будто его никогда не существовало. Я вопросительно поднял бровь, но промолчал. В конце концов, я теперь обычный человек, и невозможность отобразить символ Инквизиции на жетоне подтверждала это лучше всяких слов. Похоже, моя лицензия закончилась существенно раньше, чем я ожидал.

Мигель вывел барона минут через десять. Гильёма, всё так же в кандалах, усадили в повозку. Мартин передал одному из агентов, на которого указал Рауль, несколько толстых папок с протоколами, актами и копиями. А потом протянул документ на подпись. Писарь держал бумагу аккуратно, почти торжественно, как человек, который верит: если всё оформить правильно, мир останется понятным.

— Акт изъятия… — начал было писарь, но Рауль его проигнорировал и запрыгнул в седло. Мартин остался стоять с документом в вытянутой руке, растерянно глядя ему вслед.

Пока Мартин передавал папки и пытался получить подпись, послушник вынес мне дорожную сумку с личными вещами — я оставил их в келье, не думая, что уезжать придётся так внезапно. Я закрепил сумку за седлом и только после этого запрыгнул на свою рыжую лошадь. Едва моя нога нашла стремя, как с двух сторон ко мне прижали коней агенты. Сделали это без команды и суеты. Ещё двое заняли позиции сзади. Получилась аккуратная коробочка — не тесная, но и не оставляющая пространства для лишних манёвров. Формально сопровождение. Практически — конвой внутри конвоя.

«Не арестован, как же», — язвительно отметил я про себя, сохраняя на лице привычное спокойствие.

— Возвращаемся в Монтлион, — отдал приказ Рауль, и конвой тронулся.

Копыта размеренно застучали по каменному двору, затем по грунтовой дороге. Всё выглядело спокойно. Никто не повышал голос, никто не делал резких движений. Барон сидел в крытой повозке, кандалы тихо позвякивали в такт езде. Агенты держали строй. Старший инквизитор ехал, не оборачиваясь. Дорога впереди была пустой, а за спиной постепенно растворялся шум храма.

Мы проехали примерно триста метров от ворот, когда всё изменилось.