Артём

Москвича Аркадий привёз, как и говорил в первую нашу встречу.

Игорь Витальевич оказался невысоким сухим мужиком лет пятидесяти пяти, в очках без оправы, с портфелем и с абсолютно спокойной манерой человека, которому за сегодня надо успеть ещё в два места. Прилетел утренним рейсом, к вечеру собирался обратно. Аркадий встретил его в аэропорту сам.

Сначала он посмотрел снимки и историю болезни, потом минут сорок разговаривал с местными врачами в ординаторской. Мы с Аркадием ждали в коридоре. Из-за двери иногда доносились отдельные слова, но разобрать разговор было невозможно. Потом Игорь Витальевич зашёл к Лене, пробыл там ещё какое-то время и только после этого вышел.

Без театра, без загадочного лица человека, который сейчас объявит судьбу пациента.

— Ситуация пока неплохая, — сказал он. — Я вам сразу скажу главное: того, чего я опасался, я не увидел. Массивного очагового повреждения мозга нет. Отёк регрессирует, срединные структуры не смещены, крупной гематомы, которую нужно срочно оперировать, нет. По тому, что я увидел, местные коллеги ведут её правильно. Я бы сейчас делал примерно то же самое.

Аркадий выдохнул. Я услышал этот выдох.

— Значит, придёт в себя? — спросил он.

— Вероятность есть, и по сегодняшней картине она неплохая, — Игорь Витальевич снял очки и потёр переносицу. — Только давайте сразу договоримся, чтобы потом не было обид. Хорошая динамика — это не гарантия и не расписание. Когда именно восстановится сознание, вам сейчас никто не скажет. Может завтра, может через неделю, может ещё позже. Если кто-то назовёт вам точный день, гоните его.

— А потом? — спросил я.

— А потом, если сознание восстановится, начнётся уже другая история. Не такая быстрая, как вам хотелось бы. После серьёзной черепно-мозговой травмы восстановление может занимать месяцы. Речь, память, внимание, координация, способность долго концентрироваться, обычная утомляемость — всё это может какое-то время работать совсем не так, как раньше. Человек может забывать недавний разговор, подбирать простые слова дольше обычного, быстро уставать, раздражаться. Иногда родственникам кажется, что человек стал другим. В первые месяцы это ещё ничего не значит. Мозгу нужно время.

Он говорил спокойно, без интонации лектора. Просто раскладывал перед нами будущее, которого мы пока даже не видели.

— И бедро, конечно, отдельно, — продолжил он. — Там своя история. Перелом серьёзный, лечение, потом нагрузка, восстановление движения. Некоторое время костыли, потом постепенно возвращение к обычной ходьбе. Когда именно — будет зависеть от того, как срастётся перелом и в каком состоянии она будет после травмы головы.

Я слушал и складывал в голове дорожную карту, потому что по-другому не умею. Месяцы. Занятия. Специалисты. Костыли. И вдруг вспомнил фильмы, где после любой серьёзной травмы человека выкатывают из больницы в кресле-каталке, будто это обязательная часть комплектации пациента. Интересно, нужно ли будет покупать такое Лене… Где-то на пару месяцев, пока она не сможет нормально ходить.

— А кресло ей понадобится? — спросил я. — Ну, после больницы. Покупать заранее?

Игорь Витальевич слегка улыбнулся.

— Заранее ничего не покупайте. Возможно, понадобится, возможно, нет. Если после лечения бедра ей разрешат только частично нагружать ногу, какое-то время она сможет передвигаться на костылях. Если будет слабость, нарушение равновесия или быстрое утомление после травмы головы, кресло может оказаться удобнее. Но это решим уже тогда, когда станет понятно, в каком она состоянии и какую нагрузку ей разрешат. Здесь, в больнице, на период первичной реабилитации, кресло есть. А дальше будет видно по динамике.

— То есть домой пока ничего специально готовить не надо?

— Готовить придётся, но не покупать склад медицинского оборудования, — ответил он. — Уберите то, обо что можно споткнуться у вас дома. У вас, Аркадий Леонидович и у вас, Артём. Подумайте, как она будет заходить в ванную, где будет сидеть, если быстро устанет. Если потребуется кресло, это решаемый вопрос. Сейчас у вас проблема немного другого порядка.

Я кивнул.

— В общем, это всё лечится? — спросил Аркадий.

— Это восстанавливается. Другое слово, — сказал Игорь Витальевич. — И заранее не надо решать, какой она будет после травмы. Молодой возраст здесь большой плюс. Если до этого не было серьёзных проблем с нервной системой, это тоже в её пользу. А дальше будем смотреть по ней самой. У каждого человека свой темп восстановления.

Он снова надел очки.

— Сейчас ваша задача проще. Не требовать от неё результата завтра. Дайте врачам делать свою работу и дождитесь, когда она начнёт выходить из этого состояния. Остальное будем решать по мере появления проблем.

Аркадий пожал ему руку и повёл вниз. Я остался стоять в коридоре и несколько минут честно радовался. Мне дали не красивое обещание, а нормальную надежду, которую можно было держать в руках и не стыдиться.

Потом я поймал себя на мысли, что уже прикидываю, можно ли на некоторое время перевести часть работы домой. Где подвинуть мебель, если понадобится, кто сможет быть рядом днём, как организовать реабилитацию и что вообще может ей потребоваться в квартире.

Если она у меня. В свой квартире ей, наверное, будет сложно первое время одной. То есть, либо у меня, либо у родителей.

Это потом. Сильно потом. Похоже, в больнице ей придётся провести много времени.

Мдаа… Множество мыслей в голове, часть из них противоречит друг другу — планировщик, фиксер, руководитель со здравым смыслом внутри меня не выключается никогда. Может получиться так, что больше половины из этих идей на практике не пригодятся. Но…

Это было и не так важно. Важным было то, что я пытался предусмотреть потенциальные исходы по поводу реабилитации близкого мне человека, попавшего в беду. А как дойдёт до дела — останется просто применить и развить уже существующую мысленную «заготовку».

* * *

На следующий день, когда я был в больнице, там же была и Катя — в коридоре появилась Марина.

Та Марина Уварова, из ГАСЫ. С двумя девчонками с Лениного курса, общими подругами, как их представила Марина.

Я как раз вышел из бокса, стягивал шапочку и был к этой встрече готов примерно как к аудиту в семь утра.

— Привет, — сказала она, подойдя ко мне поближе.

— Ага. Привет.

Они трое поздоровались и с Катей, которая была занята чтением газеты.

И всё. Дальше Марина вела себя безупречно.

Спросила, что говорят врачи. Выслушала, кивнула, уточнила, можно ли передать что-нибудь, и правильно ли она поняла, что в бокс пускают только родителей и меня. Сказала, что девчонки хотели просто побыть тут, потому что переживают, вот, выдалось свободное время, наконец, и дома не сидится. Оставила пакет с апельсинами, посмотрела на него сама и сказала задумчиво: «Дурацкая мысль, да?.. Куда ей апельсины». Я сказал, что её мама заберёт, и мы сделали вид, что это нормально.

Одна из девушек тихо всплакнула у окна. Вторая её обнимала.

Никаких взглядов, никакого второго дна, ни одной «шпильки». Через минут двадцать они ушли.

А я остался стоять с этим пакетом апельсинов.

Марина, да уж. Судя по всему, вообще про наше с ней прошлое давно забыла. Забыла в эмоциональном плане. У неё своя жизнь, свои кавалеры, свой Миша, своя учёба.

Я отдал апельсины Кате и больше о Марине Уваровой не думал.

* * *

Офис жил без меня и, что характерно, не разваливался. Я, конечно, ничего другого и не ожидал, но одно дело понимать это головой, а другое — увидеть на практике, что компания способна несколько дней работать без своего главного любителя лично держать руку на каждом пульсе.

Виолетта разгребала перенос встреч с упорством и кропотливостью, которую я и раньше замечал. За что её и ценил на своём месте. Она грамотно расписывала неделю вперёд, а каждый вечер собирала мне встречи в то самое окно с одиннадцати до двух, и не больше трёх штук. Они, встречи эти, были не то чтобы каждый день, но были. Если появлялось что-то действительно срочное, она звонила и спрашивала, а не пыталась самостоятельно решить, что именно теперь считается срочным.

— Дальше пяти рабочих дней не ставлю, — сказала она. — Мало ли что.

— Правильно.

— Все всё понимают.

Я хмыкнул довольно. В нормальной конторе хороший помощник, кем по сути Виолетта и была, помимо официальной роли секретаря, ценится именно за то, что не создаёт начальнику лишней работы своим существованием. Виолетта в последние дни как раз этим и занималась — наоборот, снимала её.

Паша доложил за две минуты, по делу.

— Пороги выставили, дежурство работает. За неделю два ложных срабатывания вечером, Костя разобрался сам, меня не будил. Регистрации идут ровно, даже чуть выше прошлой недели. Ничего не горит. Артём, серьёзно, не думай ты про мессенджер вообще.

— Спасибо.

— Ты лучше поспи.

— Обязательно.

Он посмотрел на меня пару секунд, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал и спросил о другом:

— Как там Лена?

— Пока без сознания, в стабильном состоянии.

— Я понял… Надеюсь, всё образуется.

— Спасибо, Паша.

Он кивнул и ушёл. Без лишних слов.

Кэт я вызвал отдельно. Она пришла с распечатками, в своей толстовке, с новым гвоздиком в носу, и сразу плюхнулась на стул напротив меня, оказавшись за приставленным к моему столу дополнительным столом.

Доступ к комментариям на моём YouTube-канале у нее был и она отвечала, чистила шлак, вела список того, что повторяется. Я предусмотрительно не стал давать ей слишком много свободы в формулировках. В споре с толпой случайных людей очень легко выиграть одну перепалку и проиграть при этом собственную репутацию.

— Будут какие-нибудь новые пожелания по тому, как отвечать? — спросила она деловито.

— Да как и договаривались. Спокойно и по существу. Ничего нового, пожалуй. Если человек пишет по делу — отвечаем по делу. Если человек пришёл только поливать — не спорим, не оправдываемся, просто убираем и идём дальше. Никаких «вы сами дураки».

— Жалко. Блин, я умею красиво поставить на место!

— Кэт, я знаю.

— Ладно. Поняла, поняла.

Она полистала свои принесённые листы, где уже успела отметить повторяющиеся формулировки и аккаунты.

— Только там, Артём, знаешь… их реально много стало. За последнюю неделю или чуть больше — льёт как из ведра. Примерно началось в то же время, как с Леной твоей эта неприятность произошла, чуть-чуть после. Штук по тридцать под каждым роликом, и лезут в первые же полчаса после того, как ролик появился. Причём тексты одинаковые почти. Я вчера три штуки подряд читала — там даже опечатка одна и та же.

— Одна и та же?

— Ага. Прям буква в букву. Я сначала подумала, что сама не туда посмотрела. Потом ещё два комментария нашла. Копипаста, кароч. Ну, мне так кажется.

Я протянул руку к листам.

— Покажи.

Она пододвинула распечатки. Несколько комментариев действительно отличались только ником и парой слов. Остальное было практически копией. Я просмотрел страницу, потом ещё одну.

— Записывай всё в файле. Ники, время, текст. Если один и тот же оборот повторяется — отмечай отдельно.

— Ага.

Кэт собрала листы в папку, поднялась и уже у двери обернулась.

— Артём?

— Да?

— У тебя ведь есть мысли, кому ты так насолил?

Я посмотрел на неё.

— Да, есть кое-какие соображения. Но соображения судье не предъявишь.

Она кивнула, словно такого ответа и ожидала.

— Ладно. Не лезу. Чем смогу, буду продолжать помогать.

Кэт ушла на своё рабочее место, а я ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

Кое-какие соображения… мать их!

Значит, говорит, усилился наброс шлака в комментариях сразу после ДТП с Леной. Если всё же это Вершинина — она ведь наверняка знает про Лену. Об этом все новости трубят из-за дерзости инцидента и из-за известности её отца. И всё равно не то, что не прекратила, а ещё и усилила свои гнусности.

Ничего человеческого нет в этой мегере. Даже затрудняюсь представить, кем именно она была в прошлой жизни. Может, системным чиновником? Одна из них выразилась: «государство не просило родителей вас рожать!» — очень похож образ мышления, между прочим.

Хмм…

Но комментарии — это одно. А если ты причастна к ДТП, паскуда, лично тебя удавлю. Своими руками.

* * *

Я достал из ящика стола публикацию с текстом колонки Вершининой в стороннем издании. Сохранил для себя, как очередное доказательство её гнили, пусть и косвенное. Да и в этой суете последнего времени толком не было возможности прочесть с полным осмыслением.

«Двор без дворника».

Я прочитал колонку три раза.

Первый раз — быстро, по диагонали, чтобы напомнить себе, о чём вообще. Второй — медленно. Третий — уже с карандашом, отмечая места, где меня аккуратно, двумя пальцами, берут за шкирку и подносят к нужному выводу.

Начиналось всё за здравие. Подъезд, бумажка у мусоропровода, три бумажки, куча, добродушная философия про то, что за помойку во дворе спрашивают с дворника, а не с мусора. Читатель улыбается, узнаёт собственный подъезд и уже идёт за руку туда, куда ведут. Потому что: «Вот она, своя, Марина Вершинина, из народа, от народа! Понимает проблемы простых людей!»

Потом шёл переход. Есть, мол, в городе человек, который снимает полезные ролики про компьютеры, и ролики действительно полезные, и она не иронизирует, и отец её подруги по ним привёл компьютер в порядок и остался очень доволен собой.

А под роликами — комментарии. Много, одинаковых. Люди пишут, что услуги плохие и обращаться не советуют. Кто эти люди, она как бы не знает и как бы знать не может, потому что за никами паспорт не стоит.

Но я-то понимал, что ещё как знает. Только озлобленная ведьма так и не удосужилась заморочиться над тем нюансом, что я не работаю с физическими лицами. О чём, пусть и не прямо, но фонят часть её спам-комментариев.

«Я знаю другое: этот двор один, и хозяин у него тоже один».

Дальше — вежливое допущение, что владелец площадки не отвечает за посетителей, и что начальник ТСЖ бумажку тоже не бросал, но приходят почему-то к нему.

А потом главный удар, ради которого всё и писалось.

«…если у хозяина не хватает рук навести порядок даже в комментариях, которые видит весь город, — сколько у него рук на то, чего не видит никто?»

Ни одного утверждения. Ни одного обвинения. Ни единой зацепки.

И вот эта вот её гадкая, якобы добродушная приписка: «Ох, вот искренне, от всего сердца, не хотелось бы думать худшее…»

Тьфу!

Я сидел, смотрел на эту газету и чувствовал, как у меня немеют скулы.

Знаете, что было самым мерзким? Не то, что она меня завуалированно облила грязью. Это само по себе меня не цепляло так сильно. Мерзким было то, что она сначала наняла людей, которые нассали мне в подъезд — на пол, на стены, на перила с ручками, а потом написала колонку о том, какой у меня грязный подъезд и можно ли доверять такому хозяину личную переписку тысяч человек.

Это же уровень. Тут прямо мастерство!

Она даже не написала ничего такого, за что можно было бы нормально юридически зацепиться. Никакого прямого обвинения, никакой конкретной лжи, которую можно ткнуть пальцем в газете и сказать: вот здесь вы врёте. Просто несколько фактов, несколько вопросов, правильные формулировки и нужная последовательность. Читатель сам достраивает картину, причём считает, что додумался до неё самостоятельно.

И ведь работает.

Я прочитал текст глазами обычного пользователя — не своими, а чужими, самыми простыми, не вникающими, которым вообще нет дела до моего конфликта с Вершининой. Если такой человек увидит эту колонку, он, конечно, не побежит удалять Dornet. Зачем? Мессенджер работает, сообщения отправляются, знакомые там сидят, всё удобно. Но зарубку себе поставит.

А потом пройдёт месяц. Где-нибудь что-нибудь зависнет, какая-нибудь функция даст сбой, кто-то не получит сообщение или очередной компьютерный чайник напишет, что программа «сама удалила переписку». И в голове у него всплывёт эта самая колонка. Не потому, что он поверил паскуде на сто процентов. Просто она уже положила ему в голову нужную мысль.

Мыслевирус.

А если человек ещё и привык писать гадости на форумах, ему вообще ничего объяснять не понадобится. Увидит очередной повод — вспомнит про «грязный подъезд» и добавит свои три копейки. Так работает репутация. Один раз бросил в неё грязь — дальше часть людей начинает сама искать на ней пятна.

Злиться было бесполезно. Подавать в суд за вопросы тоже. Требовать от редакции опровержения — смешно. Она сделала всё достаточно аккуратно, чтобы формально оставаться в пределах приличий, и достаточно ядовито, чтобы смысл дошёл до каждого, кто должен был его понять.

Скотина!