Артём

Внизу кто-то поднимался, шаркая. Напахнуло хлоркой и мокрой одеждой, и от этого запаха у меня заныло где-то под ложечкой, потому что примерно так же пахнет любая больница в любом году и в любой из моих жизней. Но тут шаркала уборщица…

За последние месяцы я привык, что почти всё решается. Проверка приходит — ты готовишь бумаги, а иногда и судишься, выигрываешь. Сайт кладут — ты переносишь фронт и ставишь мониторинг. Наезжают — ты садишься за стол, на котором лежит люксовая папка от Balenciaga и разговариваешь. Демпингуют — ты реализовываешь улучшение качества своей работы. Комментарии засирают — ты и это решаешь.

Я построил себе картину мира, в которой у любой задачи есть вход и выход, и если ты достаточно умный и достаточно упрямый, то рано или поздно найдёшь ручку, за которую тянуть. Не воображаемую картину мира, а просто я сам по себе такой человек и слишком долго уже живу на этом свете — поэтому понимаю всё это дерьмо от самых корней.

А сейчас передо мной была стена.

Есть чёрный джип с грязными номерами, который уже где-то стоит в ремонте, и там всё сделают так, словно ничего и небыло. «Голубем не какано!» Есть свидетели, которые видели что-то, но не совсем понятно что. Есть отёк мозга, про который врач сказал «ждём». И есть я, со всей своей аналитикой, техническим интерфейсом, деньгами и знанием того… какая контора с логотипом погрызенного яблока в две тысячи седьмом выпустит телефон без кнопок. Эх.

Полностью бесполезный набор.

И была ещё одна мысль, которую я весь вечер отгонял от себя веником.

Чёрных больших джипов в Тюмени в две тысячи шестом — не тысячи. Скорее всего, сотни на весь город, и половина из них ездит с одними и теми же людьми внутри. Такая машина в этом городе пока ещё заметна. Её знают во дворе, её знают на мойке, её знает сосед по гаражу или парковке или дому.

Дальше мозг сам продолжал ряд. Что последние два месяца по мне ездят катком с нескольких сторон одновременно. Пожарные, трудовая, налоговая, аренда, гаишники на ровном месте, кадровики, пытающиеся переманить у меня сотрудников очень вкусными минусинскими пряниками «Зебра». Что человек, который всё это устроил, слова «нет» не очень понимает, мне об этом прямым текстом сказали и визитку оставили.

И вот тут я себя останавливал.

Потому что дальше начинается очень скользкая дорожка. По ней я в прошлой жизни ходил и знаю, чем заканчивается: сначала ты складываешь два факта и одну обиду, потом строишь схему, потом влюбляешься в свою схему и перестаёшь видеть всё, что в неё не лезет. Перестаешь критически мыслить и занимаешься самовнушением. А в схему не лезет самое скучное объяснение. Осень, мокрый асфальт, водитель любого пола и любого возраста с бутылкой пива/вина/пышкой/понюшкой под рукой, руль повело, испугался, газанул и уехал. Таких по стране каждый день десятки, включая и упоротых священников, и никакой конспирологии там нет.

Пока у меня ноль данных. Есть лишь туманная абстракция…

Значит, вопрос я задавать буду. Но задавать я его буду тогда, когда появятся камеры, записи и хоть одна цифра. Что-то определённое, за что можно зацепиться. Не раньше.

Я записал себе это в голове отдельной строкой.

Ближе к утру я всё-таки уговорил Катю поехать домой, и то лишь потому, что Аркадий сказал ей: «Кать, ты нужна на ногах». Ни к чему доводить себя до состояния, когда ты упадёшь в обморок от отсутствия сна и бессилия. Он повёз её сам. Перед тем, как скрыться из виду, обернулся.

— Артём. Вы тоже езжайте. Вам нужно поспать.

— Я побуду ещё.

— Как знаете.

Я побыл ещё часик. В седьмом часу доехал до дома, встал под душ и стоял под ним, пока не начало щипать плечи. Потом лёг, поставил будильник на одиннадцать и, естественно, практически не заснул ни на минуту. Лежал и смотрел в потолок, на котором от фар с улицы ползали светлые полосы.

Ближе к полудню я уже опять сидел на привинченном стуле в левом крыле третьего этажа.

Лампа неисправная всё так же мигала. Никто её так и не починил. Ничто не бывает таким постоянным, как временное. Наверняка электрик сказал заместителю главного врача по АХЧ несколько месяцев назад: «Да щас, щас, Петрович. Это временно. Починю после обеда».

* * *

В дальнейшем у меня выработался график, которому позавидовал бы любой сменный мастер на заводе. Семь утра — больница. С половины девятого обход, после обхода можно было поймать врача в коридоре и получить крупицы информации о состоянии Лены. В одиннадцать — офис, там до двух, край до трёх. Потом обратно на Мельникайте, до девяти-десяти. Домой, душ, ужин, кровать, потолок. Сон кусками часа на четыре, и в этих кусках мне ничего не снилось.

Я перестал считать задачи. Я считал часы до обхода. Рабочий день продолжался, люди звонили, что-то требовали, что-то ломалось, что-то нужно было подписать, но всё это существовало где-то на втором плане. Главное событие каждого утра занимало несколько минут и заключалось в том, что врач выходил из реанимации и говорил, как ночь прошла. Часто совпадал на своём «посту» по времени с родителями Лены или с кем-то одним из них.

Это, кстати, довольно унизительное открытие для человека, который всю сознательную жизнь строил из себя рационального управленца. Я умею разложить любую проблему на элементы, риски и ответственных. Я могу нарисовать схему сети на десятки машин на салфетке. А тут вся моя схема сводилась к одной строчке: дотерпеть до половины девятого утра и услышать, что хуже не стало.

Лампу в коридоре, кстати, я всё-таки починил. Сам.

На третьи сутки я не выдержал, спустился к сестре-хозяйке и спросил, кто у них занимается электрикой. Она посмотрела на меня как на инопланетянина и сказала, что Валентиныч бывает по вторникам. Но я могу обратиться к замглавврача по АХЧ, если что срочное.

Я решил, что ждать неизвестно сколько ради одной мигающей лампы и искать замглавврача я не хочу. Взял ситуацию в свои руки. В офисе у меня нашлась небольшая стремянка и отвёртка. По дороге я заехал в магазин электротоваров, купил подходящий стартер и новую люминесцентную лампу, а потом вернулся в больницу.

Сестра-хозяйка, заметившая мои телодвижения, сначала пыталась что-то возразить, но потом только махнула рукой. Оно и понятно. Больницы в нулевых — это объекты, о которых государство вспоминало в самую последнюю очередь. Поэтому, они звёзд с неба не хватали и были рады любой помощи. Если и не явно, то в глубине души точно… Я поставил стремянку, снял старую лампу, добрался до стартера и быстро понял, что именно умерло. Поменял его, заодно поставил новую трубку, включил свет и несколько секунд просто смотрел вверх.

Лампа загорелась сразу и больше не мигала.

Ну вот, Артём. Ты победил мигание стартера. Заслуженная награда, аплодисменты. Хех. Аркадий, находившийся рядом, поднял большой палец вверх.

Но мигать-таки перестало — и это здорово; в коридоре стало чуть меньше похоже на морг из фильма ужасов. Я убрал стремянку, отнёс её обратно в машину и снова сел у двери реанимации.

Я сидел, смотрел на закрытую дверь и ждал врача. Лампа горела совершенно ровно, а мне оставалось только надеяться, что с Леной всё получится так же.

Врач в зелёном костюме вышел в двадцать минут девятого. Я уже знал, что у него смена через двое суток на третьи и что он никогда не начинает разговор с «здравствуйте». Просто открывалась дверь, он выходил в коридор и сразу говорил, что изменилось за ночь.

Я и Аркадий поднялись одновременно.

— По дыханию лучше, — сказал он. — Дренаж убрали. Лёгкое расправилось полностью, на контрольном снимке воздуха в плевральной полости нет. Аппарат уже не нужен, дышит сама. По давлению и пульсу без сюрпризов.

Он говорил спокойно, почти буднично. От этого становилось немного легче, хотя я прекрасно понимал: слово «лучше» в реанимации может означать всего лишь то, что сегодня стало чуть меньше причин срочно бежать за дефибриллятором.

— А кровопотеря, которая была? — спросил Аркадий. — Как там по этому поводу?

— Сейчас компенсирована, — ответил врач. — В первые сутки восполняли объём растворами, переливали эритроцитарную массу. Сейчас показатели держатся, гемоглобин контролируем. Дальше смотрим по анализам и по состоянию.

* * *

Слушая беседу Аркадия и врача на тему трансфузиологии, мне внезапно вспомнилось… Помню, было мне двадцать лет в прошлой жизни. И однажды неожиданно для себя я узнаю, что мне нужно срочно ехать в больницу и сдавать кровь для «знакомого знакомого» по имени Игорёк А., мол, он отличный парень, нужно помочь. Попросили те, кто мне были близки. Я даже не помню, по какой причине тот Игорёк нуждался в этом… То ли последствия ДТП, то ли последствия пожара. Как я понял, он был старше меня лет на десять-пятнадцать.

Приехал в больницу, сдал кровь, мне дали шоколадку. Штормило меня тогда знатно, но до дома всё же смог добраться. Было очень приятно на душе от того, что помог человеку, которого даже не знал, но он был дорог тем, кого я знал. Подумал с надеждой, что моя кровь поможет этому Игорьку, он выздоровеет, встанет на ноги, встречусь с ним, пожму руку. Познакомимся наконец!

Не познакомились…

Через день или два узнал, что от полученных травм Игорёк умер.

* * *

Аркадий стоял рядом и слушал мужчину в зелёном костюме, чуть наклонив голову. Я успел заметить, что он всегда слушает врачей именно так, как будто ему сейчас продиктуют номер счёта и он собирается запомнить его наизусть. Ни одного лишнего движения, ни одного вопроса, пока врач не закончит.

— По перелому бедра? — спросил он.

Врач на секунду задумался, а потом ответил почти слово в слово как отвечал ранее на такой же вопрос:

— Остаётся. Но сейчас он не главная проблема. Остеосинтез будем решать, когда состояние позволит. В ближайшее время важнее голова и общее состояние.

Я кивнул.

— А отёк?

Врач внимательно посмотрел на меня.

— Есть. Не нарастает. Контрольное исследование сегодня повторим. Пока без отрицательной динамики.

Вот это «без отрицательной динамики» я за несколько суток научился воспринимать почти как хорошие новости. Не потому, что оно означало выздоровление. Просто в реанимации иногда самым желанным результатом становится отсутствие нового ухудшения.

— И сознания до сих пор нет?.. — спросил Аркадий. Но прозвучало это скорее, как печальное утверждение, а не вопрос.

— Пока нет. Ждём. При такой травме мозг может восстанавливаться медленно. Первые несколько суток самые тяжёлые, дальше многое зависит от того, как будет меняться неврологическая картина.

Он сказал это без попытки подсластить слова. Мне это понравилось.

— Прогноз какой-то есть? — спросил я.

Врач не ответил сразу. Посмотрел сначала на меня, потом на Аркадия.

— Пока рано прогнозировать. Сейчас у неё есть стабильность по дыханию и кровообращению, это хорошо. Но сознание не восстановилось, и черепно-мозговая травма серьёзная. Нам нужно смотреть динамику, контрольные исследования и неврологический статус. Через несколько суток мы будем понимать больше, чем сейчас.

— То есть шансы есть?

— Я не вижу оснований говорить обратное. Но и обещать вам хороший исход сейчас не могу.

Вот это было честно. Без красивых слов, без «всё будет хорошо», которыми иногда пытаются успокоить родственников просто потому, что больше сказать нечего.

— Понял… — протянул я со вздохом.

— Не понял, скорее всего, но это нормально, — сказал он уже почти мягко. — Сейчас никто бы на вашем месте не понял. Ждите результатов сегодняшнего контроля.

Он коротко кивнул и ушёл.

Я сел обратно. Аркадий ещё несколько секунд смотрел ему вслед, потом тоже опустился на стул.

Я смотрел на закрытую дверь и размышлял…

Лёгкое расправилось. Дышит сама. Давление держится. Отёк не растёт.

Остальное пока оставалось за дверью.

* * *

Что касается Кати, матери Лены, она много времени проводила в больнице, у неё не было строго регулярного графика дежурства, как у меня (в том числе и с моей подачи, присоединившись к доводам Аркадия о том, что не нужно себя доводить до обморочного состояния), но в среднем она уезжала где-то в обед, мылась, ела, спала часа четыре и возвращалась к вечеру с термосом и пакетом, в котором лежали бутерброды из чёрного хлеба с докторской колбасой и сыром или типа того. Причем, не только на себя, но с запасом. На меня, тоже. И не только на меня. Ещё она обронила с чувством неловкости, что, когда Лена придёт в сознание, ей захочется перекусить чего-то домашнего. Вот она и была всегда наготове.

Самые обычные бутерброды, понимая, что Лене сейчас нельзя будет есть никакие изыски.

Вскоре Аркадий перевёл её в отдельный бокс. Что он для этого сделал, я не спрашивал. Не моего ума дело. Я только увидел результат. Реанимационный зал с несколькими койками и общим шумом сменился комнатой с одной кроватью, отдельным монитором и стеклянной дверью с жалюзи. Аппаратуры там было всё равно достаточно, провода и трубки никуда не исчезли, просто теперь всё это находилось вокруг неё одной. Пускать стали по одному и ненадолго, зато пускать.

Я зашёл к ней в первый раз на следующий день вечером, в халате, бахилах и шапочке, чувствуя себя в этой экипировке немного нелепо. Медсестра перед входом ещё раз напомнила не трогать ничего без необходимости и сразу выходить, если она попросит. Я кивнул так серьёзно, будто собирался проводить сложную операцию, хотя единственное, чего мне хотелось, — просто увидеть Лену.

Она лежала такая маленькая. Вот это меня дёрнуло сильнее всего, словно шарахнуло электрическим разрядом, до глубины души. Честно. Кое-как сдержал слезу… Она в жизни занимает больше места, чем весит, — я к этому привык, у неё есть эта манера войти в комнату и негромко её перенастроить. Заполнить своим светлым и мягким присутствием всё пространство. С ней даже небольшая кухня вдруг становилась площадью, где происходило что-то значимое. А тут под одеялом лежала… хрупкая девушка, неподвижная, с повязкой на голове, с трубками в венах и с ногой, зафиксированной вытяжением. Лицо казалось непривычно узким, на скуле синяк уже начал желтеть по краю, а кожа выглядела почти прозрачной под больничным светом.

Интерфейс сунулся сам, без спроса. Он у меня всегда так — на технику реагирует раньше, чем я успеваю подумать.

[Монитор пациента: канал SpO₂ — контакт датчика ослаблен]

Я даже сначала не понял, что он мне сказал. Потом дошло. Прищепка на пальце чуток сползла, и цифра на экране прыгала то вверх, то вниз, явно не желая оставаться в одном месте.

Я незаметно поправил датчик. Цифра успокоилась.

Я сел на стул и взял её руку. Пальцы были тёплые и совершенно неподвижные. Я осторожно сжал их, скорее для себя, чем для неё, и некоторое время просто смотрел на её лицо. На таком расстоянии особенно хорошо было видно, насколько она не похожа на ту Лену, которую я привык видеть рядом.

— Привет, — сказал я. — Я тут лампу починил в коридоре. Ты не видела, она мигала, аж глаз дёргался. Теперь нормально. Не смог удержаться.

Больше я ничего умного не придумал и минут десять сидел молча. Хотя и про лампу тоже… не то, чтобы это было венцом гениального монолога.

С паузами, собираясь духом, говорил какую-нибудь мелочь: что в городе опять дождь, слякоть, что Кит мне иногда звонит по рабочим вопросам. Старается держать всё под контролем, но иногда зарывается в рутине так, что не обойтись без моей помощи. Но в целом ребята все молодцы, ответственные. Компания и мессенджер функционируют исправно даже, когда я каждый день лишь набегами… В какой-то момент поймал себя на том, что рассказываю ей вещи, которые обычно вообще не рассказывают человеку без сознания.

Хотя…

Откуда мне знать, что рассказывают человеку без сознания? Из фильмов? Так в разных фильмах разное говорят…

Глупая болтовня, да… за которой скрывалась дикая душевная боль и переживание за Лену…

Медсестра заглянула, посмотрела на меня с выражением сочувствия на лице. Тихо сказала, что пора заканчивать, и оставила дверь приоткрытой.

Хм… Врач сказал, что она может слышать, а может и не слышать, и рассчитывать на это как на факт нельзя. Но… я и не рассчитывал. Я просто не мог сидеть в коридоре и молчать в стену, когда можно сидеть здесь и молчать, глядя на свою перебинтованную девушку…